b000002179

— Николушка! Так, так... ты! Ну, устарела я... Кон­ чен Путь живота моего! — проговорила она строго. — Стали у тебя гла-за уж слабы, няня. На тебе чего взыскивать! а вот я и молод, да тебя не узнал. — Нет, нет, не говори, глаза тут ни при чем. Сердце провещать перестало. Чутье пропало, сердце-вещун хо­ лодеет. Охолодало... Пришел конец пути живота мо­ его! — повторила она еще раз. — Уж это верно; сердце охолодеет если, — умер тогда человек, тогда уж он не от жизни... На свете жить без сердца нельзя, — продол­ жала она резонировать и потом вдруг переменила тон: — Ну-ко-ся, ну-ко-ся! Ах, я глупая! Не признала! А ведь я его, Катюшенька, до девятого годочка выхажи ­ вала, до тех самых пор, как в емназию увезли его. Д а ты к чему это больной-то, родной мой? — Пережил больше, чем нужно, няня — вот в чем дело. Она внимательно посмотрела мне в лицо, сжала су­ хие, тонкие губы и покачала в раздумьи головой. — Ты у меня люби его, — тихо, но строго приказала она Кате, которая улыбнулась: — у него сердце есть, хо­ рошее сердце... Всем может человек перемениться, а серд­ цем нельзя. Сердце не вырвешь... Ну, чего там, старик- то твой нейдет? Пора бы и закусить. Вот погодите ж, коли так, я уж хоть этим заслужу! Она зашумела в кармане ключами и. подмигнув мне, вышла. ■’ Я еще никак не мог освободиться от всплывших в моей памяти картин детства. Я долго смотрел на дверь, в которую вышла старушка, и целиком погрузился в мо­ ре воспоминаний, совершенно забыв о присутствии Кати. Д а , я как теперь вижу в моей детской эту старушку (она и тогда была уже, двадцать лет назад, такой же старушкой, или по крайней мере мне так казалось что она нисколько не изменилась). Мы одни, сальная свеча горит, потрескивая, глухо постукивают ее спицы и без­ звучно шевелятся ее губы считая петли; я всегда вслух с нею учил уроки: был ли то закон божий, или арифме­ тика, или история, — я все читал ей вслух и каждый урок раза по-два, по-три; она всегда слушала с неиз­ менным любопытством, вниманием и серьезностью. Как 695