b000002179

риЧков с растрепанными бородками, сплошь сиявших безграничным умилением, и по лицу солдаточки Сик- летеи, которая, склонив в какой-то невыразимо сладкой истоме голову на руку и вперив сладкие взоры в Вони- фатия Мосеича, звонким, надрывающимся фальцетом тянула песню. — Ах, боже мой! — вдруг вскрикивали старички. — Вонифатий Мосеич!.. Неужли ж нам нельзя?.. — спраши­ вали они, стуча в грудь кулаком. — Почему?.. Грех ли это, говорим?.. — Оставьте! — резонисто произносил Вонифатий Мо- сеич.— Д а л нам господь праздник, и празднуй... Одно слово, в полноте... — Верно! — вскрикивали старички. — Поцелуемся!.. Все господь... все он... все... Поцелуемся! — и старички тянулись к Вонифатию Мосеичу, и Вонифатий Мо- сеич смачно целовался с каждым из них. — Эх, одно слово... — вдруг вскрикивала умиленная Сиклетея, нежно хлопая по плечу Вонифатия Мосеи­ ча, — одно слово... Почему нам грех?.. Ежели господь дал для человека праздничек... — Верно, Сиклетеюшка! — перебивали старички. — Поцелуемся!.. Он ничего! — указывали они на Вонифа­ тия, — мы от него не отымаем... Пускай в свое удо­ вольствие!.. Почему грех?.. — Оставьте... Празднуй, одно слово! — замечал опять Вонифатий. — Сиклетеюшка, повеселее! — «Ах вы, сени мои, сени!..»—-взвизгнула Сиклетея и маленькие, низенькие с растрепанными бородками му­ жички пустились в плясовую, притопывая старыми ра з­ битыми сапогами. Вонифатий Мосеич млел, помахивая руками. Сиклетея забирала все выше и выше; старички неистовее стучали о деревянный пол... Странное было что-то в этом весельи: это не был дикий разгул бесшабашной бедности, пускающей реб­ ром последнее достояние, чтобы забыться, под которым всегда звучит так много горечи, бессознательной мести чему-то; но не было оно и тем развратным гульбищем пресыщенных людей, под которым видится так много отвратительно искусственного, так мало сознательного захлебывания этим развратом. Что-то было здесь глупо­ ребяческое, наивно-животное. Так странным кажется солидный человек, за минуту пред тем серьезно тянув- 505