b000002179

Петра, тем молчаливо-степеннее стали ее разговоры с! Вонифатием и Петром. — Что ж родитель-то с сыном не жалуют в нашу компанию? — спросил Вахромей, когда Ульяна молча стала разливать чай в своей келье. — Свой пьют. — Московский, значит. Ульяна не отвечала. Ее очень огорчало это странное, повидимому, беспричинное нарушение обычного бла­ годушия, которое, так давно ничем не затуманиваясь, царило на ее «общих» чаях и обедах. Ничто не может принести большего огорчения домовитой, хозяйной женщине. Молчали и все. Только слышалось усиленное всхле- бывание горячего чая с блюдечек. Деревенский человек привык жить открыто, б о л ь ­ шая часть его жизни проходит «на миру», на улице, на глазах у всех. Д аж е самые интимные моменты своей жизни он не умеет скрыть от улицы: как, что и сколь­ ко он работает, как, что и сколько он ест, как и кого он любит, как воспитывает детей, каковы отношения в его семье, — все это известно «миру», «улице» до мельчайших подробностей, точно «так же, как известно и то, кого он ненавидит. Обитатели Волчьего поселка были «мирские люди», жили общинными инстинктами, как и близкие к ним дергачевцы. Понятно, что появление среди них Петра с так резко заявляемым все больше и больше стремле­ нием обособиться от общей жизни не могло не возбу­ дить в них какого-то бессознательного недовольства, а впоследствии и неопределенного страха пред какою-то «бедой». Весь этот день Петр не выходил, вплоть до вечера, из избы. Сначала он разобрал свой гардероб, пере­ чистил одежду; самолично проветрил ее, развесив на вожж ах на задах избы, затем развесил в клети. Толь­ ко к вечеру, когда бабы, девушки и мужики выселка, по обыкновению, собрались у качелей, Петр надел ар­ мяк (похуже который), фуражку, шарф на шею и, з а ­ сунув руки в карманы, сел один на завальню отцовской избы. Так как Вонифатий был зан ят на мельнице, а Ульяна Мосевна уехала по «бабьим делам» в Дергачи, то к Петру никто и не подходил. Повидимому, это его 214