b000002178

неожиданно, ранним утром. Когда я к обеду вернулся из училища, я заметил какое-то особенно напряженное настроение у нас. Отец и матушка вместе с дедушкой сидели, запершись в кабинете, и о чем-то шептались. Я долго, волнуясь любопытством и предчувствием чего-то необычайного, ходил около двери, надеясь услыхать что-нибудь хотя через щель. Наконец вышла матушка, вся в слезах, притворив за собою тихо дверь. Я сейчас же пристал к ней с вопросами, еще более встревоженный ее видом. Ничего... Так... Дедушку обидели,—проговорила она, всхлипывая. — Кто же это его? — Сам владыка... — Сам вла-ады-ыка? —переспросил я почти с ужасом. — Да, за напраслину... Наговорили на дедушку злые люди... Ты, Коленька, вырастешь —паче всего остерегайся злых людей... А ты не стой тут, не беспо- кой дедушку... Ступай к себе... Я ушел и увидал дедушку, когда он уже садился в кибитку, собираясь уезжать обратно. Глаза его были красны и слезились, и он постоянно вытирал их кубо- вым платком. Был он теперь как-то особенно ласков и долго целовал нас, своих внучат. Вскоре я узнал (вероятно, из рассказа самой ма­ тушки), что дедушка был экстренно вызван в город самим владыкой, и, когда он явился к нему, владыка вне себя от гнева велел встать ему перед собой на колени и, топая ногами, всячески ругал и поносил его за «преступное поведение», потом «наложил на него епитимию», приказав класть у него в келье перед образом целый час земные поклоны. В конце концов архиерей отдал приказ сослать деда в монастырь «на покаяние». Плохо еще понимал я суть того, в чем именно он провинился, но мое воображение долго неотступно преследовал образ моего старого доброго «маленького дедушки», поставленного, как школьник, на колени. Так дорого обошлось дедушке его тайное «хода- чество» за деревенский люд. «Несдобровал-таки»,— как предрекала ему строгая бабка.