b000002178

дьяконов-то? Да где!.. Разве у вас в городе такие дья- кона-то?.. А у нас вот как, Коляка, дьякона-то живут, ну-ка!» И вдруг маленькая фигурка в подряснике, раскинув руки, прямо пред всею деревенской улицей начинает слегка приседать и притоптывать, а тоненький-тонень- кий тенорок, как комариный звонок, кажется, сейчас еще звенит у меня около уха: Как под яблонькой такой. Под кудрявой зеленой!.. — Хе-хе-хе!.. Вот у нас, Коляка, как дьякона-то весело живут!.. Коли погостишь у деда подольше, так я тебе еще то ли покажу!.. Хе-хе-хе! —смеется опять дед прямо мне в лицо, и я смеюсь, и вся белая, вся душистая яблоня смеется вместе с нами, и вся дере­ венская улица смеется. — Он тебе, дедушка-то, еще то ли покажет: погос­ ти-ка у нас подольше! —подтверждает деревенская улица. И мне кажется, что мой «маленький дедушка» (Я звал его так в отличие от «толстого» дедушки — благочинного, по матушке),—мне кажется, что он действительно показывает мне что-то важное, любов­ ное, веселое: то —мое детство, самое раннее, зеленое детство проносится предо мною и, как бледная зорька, гонит с души тусклый сумрак душевных смут... Но отчего ж так дороги мне эти детские ранние зори?.. Я расскажу вам теперь об этом, потому что в послед- нее время как-то чаще, чем прежде, стал посещать меня мой «маленький дедушка», приводя с собой, из тьмы позорного забвения, ряды таких же, как он, маленьких и ничтожных существований. Прошло всего, кажется, сорок лет, а какое уж да­ лекое время было, такое далекое, что если бы могли перенестись усиленным воображением на тогдашнюю сельскую улицу, вы увидали бы, как наш батюшка- поп, с большим животом и сивою бородой, в тихий летний полдень сидит на своей завальне в одной, длин­ ной по колена, белой, без пояса, рубахе и, сложив на этом большом животе красные руки, беззвучно хохочет вместе со всею деревенскою улицей —над чем? А над