b000002178

— Ах, боже мой, боже мой! —вздыхает отец,— Где же Акулина? Позовите Акулину! — Акулина! Акулина! —кричат и мать и отец через сени в кухню. — О, чтоб вас! —чудится мне, как сердито ворчит кривая Акулина, сползая нехотя с теплой печи.—Экая жизнь каторжная! Господи! Пресвятые угодники! Ни часочку-то днем спокою не видишь, да и в темную ночь глаз не сомкнешь... Убегу вот, ей-богу, убегу на прорубь да туда и махану... Один конец!.. — Акулина! —раздается опять.—Да ты оглохла, что ли? — Иду... О, чтоб вас!.. — Да ты что, забыла, к чему ты приставлена? А?.. Забыла? —нервно вскрикивает мать.—Ты зачем живешь? На печи лежать день и ночь?.. А я здесь мучайся... Есть ли в тебе бог-то? — Во мне-то есть,—грубит рассерженная Акулина, хватая из кроватки ребенка и перебрасывая его с руки на руку, как мяч,—Ну, нишкни, нишкни!.. А вот в вас-то есть ли,—продолжает она,—есть ли бог-то? Я вам тоже не на каторгу далась... Думаешь, деньги заплатили в кои-то веки, так и со свету сжить готовы... У нас большие господа были, да и то такой каторги от них не видала... А вы еще не бог весть какие гос­ пода... — Ах ты, неблагодарная!.. Да как ты смеешь так говорить? Вон с глаз моих, вон, неблагодарная!.. Ее же выкупили, из-за нее же в долг вошли... триста руб­ лей как одну копейку внесли... Вон, вон, чтобы глаза мои тебя не видали! —еще раздраженнее кричит мать, выхватывая из рук Акулины ребенка и снова кладя его в люльку. —Вон, вон, голубушка! Нет, после таких слов... Осмелилась ты сказать!.. Вон, вон! Чтобы сей- час же ноги твоей здесь не было. И раздраженная мать толкает ее в спину за дверь, через сени, в кухню. — Бог с вами, Ивановна, бог с вами, коли моих заслуг не считаете... Воздай вам господь! И я слышу, как Акулина начинает горько всхли­ пывать. — Вон, вон! И знать ничего не хочу! —продол-