b000002178

А последняя была вылитая мать: ее темные глазенки исподлобья сверкали на меня так же недружелюбно и недоверчиво. Абрамчук не отвечал на мой вопрос и только смущенно кивнул головой. — А где же старый Сидорыч? — Старичок скончался... Еще тогда... давно... Мы ему посылали туда немного денег... всего три рубля, господин, больше тогда не могли,—наивно извиняясь, добавил Абрамчук,—ну, и нам прислали их назад, потому что старичок скончался... — Что ж, Абрамчук, должно быть очень плохо вам живется? —спросил я. Он отвечал мне только характерным для него по- дергиванием плеча и робкою, молчаливою улыбкой безвольного человека. В это время его спутница, очевидно, меня наконец признала. Она быстро окинула меня подозрительно- недоброжелательным взглядом, перекинула шарманку на другое плечо и двинулась дальше. Абрамчук беспо­ койно посмотрел ей вслед, намереваясь тотчас же тронуться за нею. Но я задержал его. — А вы все еще хорошо играете, —сказал я, —Нет, даже лучше... Отчего же вы не поступите в оркестр? Заходите ко мне... Мы это обдумаем... Я вас позна­ комлю с артистами... Зайдете? — Все быть может! —отвечал он и снова закивал мне головой, смущаясь, кажется, тем, что он благодаря палке в одной руке и девочке —на другой никак не мог приподнять, по всегдашней привычке, свою шапочку. Отойдя порядочно далеко, Катена остановилась, поставила шарманку на подставку и заиграла. Абрамчук торопливо еще раз кивнул мне головой, улыбнулся и поспешил к своей спутнице. Он, впрочем, больше не играл. Шарманка, проиграв две-три пьесы, грубо оборвалась и замолкла, и мои старые знакомцы скрылись вдали аллеи. Немного погодя я оделся и пошел пройтись по той же дороге. Признаться, я надеялся, что Абрамчук еще раз где-нибудь заиграет; мне так хотелось послушать его игру, в которую он вносил что-то такое необыкно