b000002178

Я молчал, выжидая, когда он выскажется сам. Я чувствовал, что он был в таком настроении, когда излишние расспросы только напрасно раздражают и за- ставляют человека или говорить ничего не значащие фразы, или совсем уходить в себя. Когда он закуривал трубку, руки у него слегка дрожали, а левый ус то и дело передергивала судорога. — А что же поделаешь! —заговорил он опять,— Хоть и не родные, а тоже жалко... Вроде как родные стали, сжились... Катена-то ведь мне не родная... Али я вам рассказывал? — Нет, нет... — Да, не родная совсем... Приемыш... Я в то время на другом участке служил. Глухой был участок, лес кругом один. В ненастную погоду беда: всю душеньку надорвет лес-то своим ревом. Вот как-то сижу я один в будке, товарищ ушел на линию, кто-то слышу стук- нул в дверь. Отворил окно —темень страшенная... Ветер, дождь... «Кто, мол, тут?» — спрашиваю. «Это я» ,—говорит. «Слышу, что ты... да кто ты-то?» — «Пусти, —говорит, —ради Христа, обогреться... Смерть моя с ребенком пришла... Обессилела совсем». Взял фонарь, вышел на крыльцо. Стоит женщина, ну, вот все равно цыганка: волосы растрепаны, глаза черные так и сверкают при фонаре-то, на плечах шаль, а в шали ребенок завернут. «Ну, —говорю, —ступай обо- грейся...» Пустил ее... Села у печки, распутала ребенка и на лавку посадила... Он тоже ровно цыганенок: голо­ ва черная, кудрявая, обличье смуглое, глазенки ровно черные тараканы бегают. Годков трех-четырех, гляди, будет... «Что ж ,—говорю,—куда идешь? Как тебя,— говорю, —занесло в этакое место в такую пору?» — «По линии,—говорит,—иду на станцию. На родину, слышь, еду... Издалече я...» И опять молчит, на ребен­ ка смотрит. «Муж-то померши, что ли?» —спрашиваю. «Муж-то? —спрашивает,—Да, да, помер»,—говорит. Потом вскочила с лавки-то, шепчет что-то над ребен­ ком... На меня этак посмотрит пронзительно... Чего, думаю, ей во мне? А потом и говорит: «Ты,—гово­ рит,—дяденька, погляди девушку-то, как бы не упа­ ла... Я только за малым делом выйду...» И вышла... Да так вот по сию пору ходит неведомо где... А дев-