b000002178

— Я сирота... совсем одна сирота... Моя родина далеко —Бессарабия... Мой отец приезжал сюда делать гешефт на линию, когда строилась дорога... Гешефт не пошел... Тогда мой отец ходил в город с музыкой и велел мне тоже играть с собой... И я играл, и потом скоро стал играть хорошо... и отец меня хвалил... Потом мой отец скоро умирал, и мать скоро умирала... Я плакал... Тогда господин главный начальник дистанции сказал: «Ты, Абрамка, оставайся пока у меня прислуживать, а потом я тебя поставлю на станцию...» Я опять плакал и благодарил господина главного начальника... Он велел мне играть при себе, когда приходил домой... Я час­ то ему играл; он хвалил меня и давал немного де- нег. — Я слышал вас... Вы хорошо играете. Вы, должно быть, артист в душе... Вы любите играть? — Да, я люблю, господин, играть... И петь люблю... И здешний батюшка меня хвалил. И я просил батюшку позволить мне петь в церкви. Батюшка сказал: «Я этого не могу позволить, потому что ты еврей... Такой закон... Если бы ты был православный, тогда можно...» И я тогда плакал... Теперь господин учитель мне разрешает ходить к нему и петь с мальчиками... Очень хоро­ шо поем... И здешние мужички говорят: «Абрамка поет хорошо...» И все хвалят... Но в церкви не ве- лят. — А вам хотелось бы в церкви петь? — Да, я очень хотел бы петь в церкви... У нас здесь нет евреев и нет своей церкви... Я хожу к русской церкви, стою у дверей, и слушаю, и плачу... И мне так хорошо! Я взглянул на Абрамчука. Он сидел, опустив свои пушистые ресницы, и глядел вниз; лицо его было серьез­ но и грустно. Но он тотчас же, как только почувство­ вал мой взгляд, поднял на меня глаза, чуть-чуть повел плечами и улыбнулся мне своей обычной мягкой, лас­ кающей улыбкой, в которой было и что-то милое, и что- то заискивающее, как у сиротливой собачки. — Вы, может быть, господин, чего хотите? — вдруг спросил он.—Старичок мне сказал, чтоб я вам услужи­ вал... Может, самовар хотите? Нет, не теперь... Когда-нибудь в другой раз...