b000002178

штанов, сердито посвистывая, гордым гоголем пошел к заводу. Дема только грустно покачал головой и остался. Он любил и очень уважал Липатыча, но он никак не мог, но мягкости и рассудительности своей натуры, переносить резкий, нетерпимый тон, который в послед- нее время все больше и больше прорывался у Липа­ тыча,—а потому часто на него обижался. Дема знал Липатыча давно, слышал, как он ругает ругательски «немцев», и сначала просто не понимал, почему это Липатыч распалялся всегда такой к ним ненавистью. На заводе, на котором служили он и Липатыч, было и прежде и теперь всякое начальство: были и немцы (точно, что их было немало), и поляки, и евреи, и англичане (ну, положим, что и это все «немцы»), но были и самые настоящие, свойские русаки. Вот и теперь у них смотритель мастерской —самый корен­ ной русак, и зовут его Псой Псоич (шельма он — точно и выбрался в начальство всеми правдами-неправ­ дами). Очевидно, Липатыч был несправедлив и раз- носил только немцев единственно по своему озорству и крайней нетерпимости; когда же ему указывали на Псоя и спрашивали, какой он будет нации,—он с обычной своей озорной резкостью говорил: «Какой Псой нации? Пес он —вот какой нации!..» Дема так и не мог понять озлобления Липатыча против немцев и приписывал его исключительно «озорству». И вот теперь, когда Липатыч так оскорбительно оставил Дему одного,—он, однако, не обиделся: он вспомнил и признание Липатыча, и его необычно мягкий тон, каким он вспоминая о своем прошлой, и его замечание о «могилке», и чем больше он думал об этом, тем грустнее и больнее становилось у него на душе; ему стало жалко и «старого служаку» Липаты­ ча, и себя самого, и многих-многих другйх,—жалко и вместе обидно за что-то... На него как будто вдруг повеяло общим холодом жизни, тем холодом, который раньше он смутно ощущал в себе и думал, что это только ему «холодно», и от которого бежал он в свои «мечтания» среди полей, стыдливо скрывая их от шум­ ной сутолоки заводской жизни. —Ах, Липатыч, Липатыч, —прибавил он, так же