b000002178

стыдом, как будто они действительно только что сдела- ли большую шалость. — Побединская! —вдруг обратилась она ко мне, не смотря, впрочем, прямо мне в лицо,—Вы замуж... с золотой медалью? (Она, бедная, едва получила удов­ летворительные баллы, потому, как говорили классные дамы, что много тратила времени на чтение «необя- зательных» книг.) А вы, Петрова, неужели тоже? И вы, Кольцова? И вы, mesdames?.. Но в это время начальница громко сказала: — Ну, дети, теперь на отдых!.. Будьте здоровы, веселы, счастливы!.. — Да, конечно... теперь уже отдыхать... Чего же больше! —заметила суровая девушка. И все стали рас­ ходиться. Не знаю, как ни тяжело мне было жить здесь, чего только не перенесли мы, но, кажется, более тяжелых минут, как тогда, я не переживала. Я вышла из гимназии. Я не замечала, скоро или тихо я шла, одна или с подругами. Я помню только, как у меня стучало в висках, кровь то бросалась в лицо, то отливала, мысли бессвязно носились в голо­ ве. Все переметалось: торжество и позор, радость и отчаяние, жажда отдыха (просто даже физического отдыха) и решение тотчас же, не теряя ни минуты, снова идти и идти. Но как идти? Это безумие, не­ возможность!.. Бросить всех своих? И вот опять мысль о матери, об отце... А он теперь такой стал бодрый, хороший... в нем только что вдруг все поднялось, воскресло!.. — Ну, Надечка! —сказали враз отец и мать, встре- чая меня такими сердечными поцелуями... А мама так радовалась, что уж теперь я отдохну, и все крестила меня. Но дальше я ничего не помню. Прошли три невы­ разимо томительных, тяжелых дня: у меня была горяч­ ка, и вот, перед кризисом, я, помню, пережила таких же три, четыре дня... пока, наконец, все оборвалось. Я не выдержала и разразилась истерическим плачем. Я плакала громко и неудержимо, плакала целые часы. Отец был особенно нежен со мной. Однажды он подо- шел к моей кровати, робко присел сбоку и стал гладить