b000002178

стиле, был разбросан по полотну. О, какая прелесть были эти головки, кудрявые, розовые, нежные, с ангельски-наивными и доверчивыми личиками. И эти же матери —как они строго выдержаны, как полны воплощением здоровой, нормальной жизни под ярким небом Палестины. Казалось, чувствуешь их чувствами, мыслишь их мыслями, ощущаешь всю полноту внут- реннего материнского чувства гордости и довольства, которыми были они охвачены. Эта идея —соединить в одном моменте полноту здоровой реальной жизни с высочайшим идеализмом —особенно занимала худож­ ника... И ему казалось, что он овладел ею... Хотя масса зрителей как будто плохо понимала ее внутрен­ ний смысл, не приходила от нее в восторг, но строгие судьи оценили по достоинству ее выдержанный клас­ сический стиль, —и художник верил, что таких судей будет все больше и больше, что, наконец, все поймут и по достоинству оценят его добросовестность, глубину мысли и чувства, вложенных в картину. Он уже увлек­ ся мечтой, что его картина красуется среди произве- дений великих мастеров, в громадной национальной галерее, равно доступной всем, и он сам не раз-другой забегает взглянуть на свое детище и улыбнуться ти­ хой, нежной улыбкой отца, в душе которого просну­ лись все пережитые впечатления... Он рад, он в вос- торге, он чувствует, как из этих тысячных масс, про- ходящих ежегодно через галереи,—то в той, то в дру­ гой восприимчивой душе его картина вызовет чувство высокого эстетического наслаждения. Он мечтал уже целый час, при сумрачном свете лампы, весь охваченный тем тихим сладким чувством удовлетворенного мастера, которое иногда, но в очень- очень редкие минуты, посылает судьба исстрадавше- муся в сомнениях художнику. Раздался звонок. — Можно видеть господина художника? —спросил кто-то в передней. — Можно. Входите. И в студию вошли два господина: один пожилой, солидный, но чувствующий себя как бы не в своем месте; другой —помоложе, изящный и вертлявый, оче­ видно, состоящий при первом в качестве атташе. Оба