b000002178

Затем она тщательно вытерла последний раз всею пригоршней губы, поправила торчавший треугольни- ком на лбу черный, с желтыми горошинами, платок и начала истово креститься. Все ее движения были неторопливы, обстоятельны, размеренны. Казалось, ничто в жизни не могло бы заставить ее изменить порядок того, что она делала, ничто не могло ускорить или замедлить ее грубовато-неторопливых движений. Степаша значительно постарела. Лицо ее и вся фигура отлились уже в те постоянные, устойчивые формы, которые почти не изменяются в течение десятков лет. Румянца на щеках не было и следа, а вместо него лег­ ли на лицо грубоватые холодные тени; прежняя деви- ческая полнота заменилась тугою, жесткою, угловатою мускулистостью, и даже прежние, характерные, серди­ тые карие глаза как-то потухли, глядели степеннее, строже. Но в то же время она как будто одичала еще больше. Крупным увесистым шагом, с серьезный, сосредо­ точенным выражением на лице, заходила Степаша из избы в сени, из сеней во двор, из двора опять в избу, то с водой, то с лоханкой, то с отрубями. Под ее могу­ чими голыми ступнями как-то оживилась, заплясала и заходила вся избушка: трещали и стонали подгнившие половицы, вслед за ними подпрыгивали, визжа, лавки, покачивался из стороны в сторону стол, дребезжали треснувшие стекла в окнах и жалобно ныли жидкие доски сенного помоста. — Вот пошла, вот заходила! —подпрыгивая Кабан и весь сиял восторгом, как будто и его душу захватили в свой странный концерт эти разнообразные звуки. Веселыми глазами всюду провожал он фигуру Степа- ши. Я в недоумении посматривал па Кабана и думал: что такое могло приводить его в восторг от этой обыч­ ной, трудовой процедуры? Что за странную, таинствен­ ную симпатию чувствовал он к Степаше! — А ты бы ее в поле посмотрел! —говорил он мне,—Я бы тебе ее показал тогда... Что я али вот этот мужичонка,—мотнул он бородой в сторону все еще жевавшего мужичка,—плюнуть, одно слово... Какая наша работа? Так, через пень колоду тянем... Галок считаем... Мы в работу не смотрим: к какому она нам