b000002178

милячок, брали, а брали верой!.. Встанем у суда и стоим: и день стоим, и ночь стоим, и в жару стоим, и во выогу, и под дождем стоим, и в сухмень стоим... Нас гонят, а мы стоим. Угонят, а мы опять придем — опять стоим... Месяцами стаивали... А все, милячок, вера!.. Ну, выстояли... За этими рассказами мы и не замечали, как на нас наплывали сумрачные тени. Дед Онуфрий решался боязливо закурить трубочку (он курил потихоньку), и только что в ней разгорался огонь, как пред нами вставала высокая, плотная фигура возвращавшегося домой арендатора. «Хе-хе-хе! Опять у меня завальня- то куриною слепотой поросла... Смотри, барин, ослеп- нешь ты с ней или поглупеешь... А ты, Чахра-барин, опять соску засосал? Бесстыжие твои глаза!.. Ведь уж умирать пора, а ты соску сосешь... В бога-то ты ве- ришь ли? У-у, бесстыдник! Как тебя сыны-то терпят!» — Не люблю, признаться, я этих старичишек,— говорил мне арендатор, когда мы сидели с ним за ча- ем.—Так, ни за грош свой-то век отжили... — А за что ты Онуфрия Чахрой-барином прозвал? — Так прозывают... Шумливый старичишка... Баламут! I I I После одной из таких бесед Чахра-барин неожи­ данно явился ко мне. Слышу, за дверями кто-то осто­ рожно и шепотом спрашивает прислугу. Я отозвался — и дед Онуфрий вошел в дверь. Не взглянув на меня,, он истово три раза помолился на образ. Во всей его ма­ ленькой фигурке была видна какая-то особая торже­ ственность. Едва можно было признать в нем того «захудалого мужичка», над которым любил посмеять- ся мой «умственный» хозяин и которого он называя «Чахра-барин». Теперь Чахра-барин был одет в синий армяк. застегнутый на все крючки, высокий, стоячий ворот туго стянут под бородой; на ногах свежо выма­ занные дегтем сапоги. Сивая голова смазана маслом и тщательно причесана, с пробором посередине. Даже си­ вая борода была расчесана в виде рассылающихся лу­ чей, и только слепой правый глаз неизменно моргал.