b000002178

шина к Старостиной избе подъехал... Тут уж я остер- венел, ровно зверь какой стал; чую только, будто во мне уж и жалости ни к чему никакой не стало... Встал этто я в санишках, намотал узел да и давай кобыленку бить... Бью в шальную голову! Ничего не помню... Ви­ дишь, братец, это уж во мне от горя-то жалость, зна­ чит, застыла: зверь стал человек —все одно! Обеспа- мятел! Прискакал к избе, толпа расступилась, от ко- быленки только пар идет... Гляжу, поспел. У ворот подвода готовая стоит... Народ соболезнует мне: «Иди,—говорят,—прощайся, Онуфрий... К разу бог тебя донес! ГІоспел!» Я молчу: ни гугу... Вошел в избу; старуха моя в переднем углу с хлебом-солью стоит, на каравае образ держит, молчит, а слезы-то на хлеб у нее кап да кап... Сыны мои тут же, одетые стоят, в полушубках, куша­ ки да шарфы красные... Старшой-то припадать к иконе сготовился... Тут вот, эдак в сторонке —стол, на столе водки четвертуха, всякое варево и печенье, а пред ним староста сидит... Я только моргнул на него —и покло­ на не сделал, перекрестился пред образом да с маху: «Старуха,— говорю,— прибирай иконы! Будет, помоли­ лись! А вы, сыны, хоть на печку полезай, хошь на улицу разгуляться ступай... Мир вам, родные!» А ста­ роста мне: «Это что за уставы?» Тут уж я совсем олю- тел, как бы сообразительность потерял, на него окры­ сился: «Коли ты хошь добром,—говорю,—Мирон Ва- сильевич, так вот лакай водку, а не хошь добром, так вот тебе порог... Ступай, к тебе гости приехали, сам старшина!» Старосту так из-за бутыли и вымахнуло вой... А я, эдак, сел на лавке и сижу, молчу, себя не вспомню. А старуха и сыны стоят, смотрят на меня, ровно бы я и не в полном уме. Посидел немножко и го­ ворю: «Уберите кобыленку! Жива ли она, примерная? Помни, родные, кабы не кобыленка, стоять бы сыну под красною шапкой... Заслужил конек!.. Умирать с голоду буду, ежели господь попустит, а с ним не рас- станусь. Сам своими руками похороню, ежели пережи­ ву... Заслужила, примерная». Так-то, милый, вот она, заслуга-то от животины какая бывает! —закончил дед Онуфрий, утирая полой полушубка слезившиеся от умиления глаза.