b000002178

дело: чем шире и шумнее становилось торжище, чем неотвратимее вытесняло оно собой «мирное безгрехов- ное житие» истинного землепашца, тем этот землепа- шец робел все больше и больше, тем быстрее как-то он стушевывался, тем сосредоточенно-молчаливее он делался, и только густые тени скорби и грусти все рез- че ложились на его лицо. В этом торжище, действи- тельно, как-то совсем затерялись не только Антон и Степанида, но даже сам дед Абрам. Даже я, посторон- ний человек, как-то оробел. Такова сила наглости. На­ глость —это могучее орудие в руках хищника. Я как-то сказал деду Абраму, что очень шумно и беспокойно стало у нас. — Прости, Миколай Миколаич,—отвечал он,— да ведь мы тут непричинны, несчастие виновато. А с кем оно не бывает? Ежели несчастие кого утеснит, то и всяк должен потесниться, на себя часть принять. Так ли? У нас, при таком несчастии-то, чужие семьи в избу пускают, да еще не одну, одних ребятишек куча наберется... А нельзя, надо потесниться, пока обита­ лища себе не выведут... Надо погодить, поди, Платон Абрамыч давно уж об этом заботу имеет, чтобы к осени опять построиться. Но предположение деда Абрама, по-видимому, но совсем оправдывалось. Вскоре после нашего разговора, вечером, возвра­ щаясь с гулянья, я застал на моей половине чаепитие: за самоваром сидел Платон Абрамыч, дед Абрам и один из зажиточных крестьян нашей деревни. Меня, по обыкновению, пригласили к чаю. — Какову у нас старичок-то избу вывел после по­ жара! —говорил Платон Абрамыч гостю, показывая рукой на стену,—хотя бы купцу впору! Хоромы! — Пространная изба! —заметил гость. — Весьма пространная,—подтвердил Платон Аб­ рамыч,—только хозяина при ней надлежащего нет. Старичок уж немощен, а Антон Абрамыч и сам только при умственном хозяине может значение иметь. При­ кажи ему —он все равно как лошадь отработает, а ежели что из своего понимания —этого у него весьма мало имеется! И Платон Абрамыч распространился с сожалением