b000002178

В Москве они у меня на заработках... В плотничьей артели,—говорил он, изредка оборачивая лицо ко мне. — Так прочесть тебе? — Да. Проверку нужно сделать. Потому самый этот писец-то баловаться стал. — Как баловаться? Он из каких? — Из наших, из крестьян... бобыль. Что насчет письма —золотой был человек, а теперь только смотри за ним в оба... Избаловался, да и шабаш! Пить, что ли, стал много: балует —да и конец! — Как же он балует? — А так вот: ты ему говоришь одно, а он тебе на- пишет что ни то непотребное... Намедничка что ведь придумал: пишет вот также от одного мужичка. Му- жичок говорит: «Пиши: у матки твоей зубы болят», а он написал, что у матки все зубы за ночь повыпали, не пьет, не ест, пришли, вишь ты, ей новых зубов за- морских на целый рот... Вот ведь охальник какой!.. Думаем поучить его когда при случае... — Да ведь он вам читает? — Читает, как же, как быть надлежит, а потом и объявится какое ни то непотребство... Ну-ко, прочти, да потише! А то услышит —осерчает. Не любит он этих проверок. Я развернул четвертку серой бумаги, всю исписан­ ную толстым, гак называемый «полууставный» почер- ком, и стал читать. Мужик сидел ко мне по-прежнему боком, наклонив голову, и слушал, сняв шляпу, пере­ кладывая в ней платок и постоянно приговаривая: «Так, так! Как следует! Что верно, то верно!.. Вот-вот, как есть, все мое слово, все!» Я не стану утомлять внимание читателя воспроиз- ведением всем известных приемов крестьянского пись­ ма с неизбежным «к любезнейшим нашим кровным», с «родительским благословением, навеки нерушимым», с отчетами о здоровье всей родни, составляющей чуть не полдеревни, и с вторичным переименованием ее же в отделе поклонов. Я постараюсь воспроизвести только одно место, может быть, небезынтересное для читателя. «А что насчет сведомленья вашего об Иване Терентьиче и, как просили вы, от артели поклон ему