b000002178

Как изменилась она! Как тяжело осели на ней три­ дцать лет безустанной рабочей жизни! Я едва мог при­ знать в ней ту высокую, здоровую, мускулистую дев- ку, которую знал я в детстве. В ее наружности теперь было еще меньше женственности, чем прежде. Она, казалось, ничем не отличалась от стариков, сидевших на бревне, кроме костюма. Рубашка висела мешком на ее загорелой, сухой, впалой груди, из впадины ко­ торой резко виднелся большой осьмиконечный медный крест, висевший на суровом шнурке; сумрачно-серди­ тые глаза смотрели из-под седых бровей; сухой, длин­ ный нос выдавался вперед между глубокими складка­ ми щек, а на костлявой подбородке выросло несколько седых волос. Несмотря на это, несмотря на ее согбен­ ную горбом спину, несмотря на то, что в ее цепких, длинных руках был посох, в ней не чувствовалось ни упадка сил, ни старческой дряблости. Напротив, ее грубоватый, почти мужской голос раздавался замеча- тельно резко и сильно. Я заметил даже, что теперь этот голое производил особенное впечатление на ми­ рны: они все при словах Павлы чувствовали себя как- то не по себе, чем-то сильно смущались и старались не глядеть ей в глаза. Я, должно быть, пришел уже к концу мирской беседы, потому что скоро все замолча­ ли, даже Павла, как замолкают люди, когда уже исчер­ пали весь материал по данному вопросу, но решенне еще не успело сложиться, а каждый в уме подводил итоги. — А засим честному миру кланяемся... От нас ему последнее слово сказано!.. Прощенья просим! —прого­ ворила Павла и с суровым взглядом поклонилась в обе стороны в два приема. Мужики смущенно молчали. — А ты обожди, обожди малость! Ах, бабы! —про- шамкал самый дряхлый из всех стариков, с огромною седою головой, сидевший на бревне в середине всех.— А ты не суровься... зачем суровиться?.. Мало что мы в Суровке родились!.. Павла остановилась, облокотившись на посох, и ждала. Старик крякнул. — Так, значится, новых наложеньев вы с Аксенть- ей не примаете? —стал он допрашивать.