b000002178

два спутешествовал рукой за пазуху сюртука, что было у него признаком раздражения. I II Когда мы поднимались по ветхим ступеням терра- сы, выходившей в сад, до нас донесся из залы ожив- ленный говор. — У тебя уже гости, —сказал Дикий барин Лиза- вете Николаевне, приостанавливаясь на первых сту- пеньках,—Я не пойду. Я поеду домой. — Зачем же так скоро? Выпейте хоть стакан кофе. — У меня с ними нет ничего общею. Я не могу... Я раздражаюсь. — Да и у нас с ними нет ничего общею... — Не знаю-с, не знаю-с... Может быть...—скоро- говоркой проговорил Дикий барин,—Впрочем... я у тебя так редко бываю... Я останусь на четверть часа... Но это —большая жертва с моей стороны... Это только для тебя... Я заметил, как при этом коробило добродушною Петра Петровича. Он выделывал какие-то странные гримасы губами и покачивал головой, как будто говоря про себя: «Эк ведь изломался как! А романтик! Роман- тик чистый, как все мы!..» По его лицу и движениям заметно было, что он сам не раз был готов радушно пригласить Дикого барина, но всякий раз отступал и вместо приглашения только что-то бормотал беззвучно губами. «Что ж, коли ломается!» —говорило его добро- душно-сердитое лицо. Это было понятно в Морозове. Насколько я его знал, он был чрезвычайно чуток ко всякой утрировке, ко всякой искусственности; он часто замечал ее в таких тонких формах, в таких, по-види- мому, «душевных» отношениях, где другой глаз все принимал за чистую монету; и так как он по откры- тости и добродушию своего характера никак не мог удержаться, чтобы не дать заметить своих наблюде- нии, то и нажил себе много врагов; люди, прежде души в нем не чаявшие, сердились на него, начинали дуться и «отъезжали» от него. Вследствие же такого свойства натуры он не раз терял популярность во вре- мена своего «молодечества», как называл он один из