b000002178

— Кажись бы, нет. А что насчет господа бога... так кто ему, батюшке, не грешен, царю не виноват? Вот хоть бы Савва. — Ну, Савва... что ж! Дело ваше было немалое... Всяко бывает!.. На каждый час не убережешься,— благодушничал старшина. — Приобвыкнем. — Это так. Раз не так, а другой —послужим... — Достало ли кокурок-то?—спросила Ерему Гор- шка его баба,—Все я оченно сумневалася. — А-ах, баба!—сказал старшина.—Ты бы спро- сила, в каких они дворцах сидели... А она — коку- рок! — Почем знаешь! Думается, кто ж их в палатах-то кормить станет? — А все ж, бабы, палаты палатами, а напред- ки больше пеките... Да одевайте теплее —вот что глав- ное! Старшина зевнул и перекрестил рот. — И так... с господом! Спать, чать, хотите? А там после —обо всем прочем... Завтра вам честь будет: ко мне заходите... Завтра и об дворцах порасска- жете... — Там честь честью, а с Саввы взыскать штраф- ной суммы, по требованию окружного суда, в коли- чество десяти рублей,—проговорил скороговоркой писарь и повернул перед старшиной бумагу. — Ваше дело,—заметили пеньковцы. — Наше дело при нас останется... А учить вас тоже нужно... Копти!— сказал он старшине, подсовы- вая печать. Пеньковцы сдали отчет и разошлись по домам. Прошел месяц —и все забыли о чести «судейского положения», поглощенной общинною равноправ- ностью. Только за Саввой Прокофьичем надолго оста- лось прозвище «судейщика», которым окрестили его деревенские ребятишки. Поводом к этому послужило его странное поведение после бегства из округи. Он как пришел в свою деревню, так и не выходил с тех пор из избы, и, при всех убеждениях, старшина не мог его вызвать на разговор, разузнать что-либо. Ре- бятишки долгое время засматривали любопытно в про-