b000002178

телеграмма о смерти близкого к дому лица, и хозяева внезапно уехали. Потолкутся, потолкутся гости с вытя- нутыми физиономиями, скажут две-три остроты насчет «бренности земной жизни», кисло улыбнутся и разъ- едутся опять коротать вечер по домам. Незаметно и признака здорового, реального развлечения. По ли- цам ясно, что у всех бродит неопределенно тоскую- щая, «неустойчивая» мысль: такое состояние разре- шается или отупением, или дикою выходкой. Вот идут навстречу один другому двое рабочих; у обоих в при- горшнях орехи; оба лениво грызут и еле передвигают ногами, оба как бы не замечают друг друга и сталки- ваются. Орехи сыплются на снег. Ругань, а затем здо- ровый хохот. Весело обоим. Вот бросились рабочие на чей-то крик: рады скандалу. — Бьют кого-то! —говорят пеньковцы. — Что там?—допрашивают рабочие. — Расправа... Опоек Васька стащил. — У нас часто, —замечают земляки пеньковцам,— с вечера все спустили, а нынче на промысел. Ну, да у нас до суда не доводят всего-то. А то бы вам со всеми и не управиться. У ворот еще раздается чей-то крик. — Убью!.. Подступись!—кричит какой-то рабочий, размахивая правым кулаком, а левой рукой обнимая какую-то женщину. — Ловок больно! Всем скучно! —кричат из толпы. — Убью, говорю! Только подступись. — Ха-ха-ха! Попалась Дунька в лапы... — Долго ли до греха!.. А-ах!—покачал головой Еремей Горшок. — У нас даже очень недолго. Мы вам говорили. У нас тут из-за солдаток такие баталии идут. Ну, зем- ляки, теперь зажимай носы-то! —предостерегали фаб- ричные, поднимаясь по широкой и убитой натаскан- ным снегом лестнице в один из флигелей, где поме- щались рабочие. Действительно, для непривычного человека вонь была нестерпимая. Во флигеле по стенам шли нары. Свет проходил только с одной стороны, и то плохо: окна были малы и заплесневели. Вентиляция в поме- щениях для кож была лучше, чем здесь.