b000002169

я уже говорилъ, представляла собою характерную смЪсь религіозной поэзіи, соединенной со всяческими суевЪрія- ми, благодушія и того житейскаго ритуала, который нЪ- сколько напоминалъ домостроевскій укладъ, лишенный, впрочемъ, формы грубаго насилія, хотя и очень требо­ вательный въ смыслЪ формальнаго и чистаго ригоризма. Эта атмосфера какъ бы нЪкотораго старообрядческаго бла- голЪпія, проникнутая религіозно-поэтическою дымкой, съ одной стороны, и съ другой—-тЪмъ романтически-юноше- скимъ колоритомъ, который придавали ей мои дяди, въ то время уже кончавшіе курсъ и серьезно задумавшіе го­ товиться къ поступленію въ университетъ, представля­ лась мнЪ хранительницей чего-то возвышеннаго, идеаль- наго, гдЪ моя маленькая раздвоившаяся душа находила или нравственное успокоеніе, или мучилась терзаніями совЪсти за свои ребяческіе грЪхи и помыслы. Однимъ словомъ, насколько я помню, здЪсь именно чаще всего вспыхивало и находило откликъ все то младенчески-чи- стое, свЪтлое, что было въ моей натурЪ. Совершенную противоположность этой домашней атмосферЪ представ­ ляла для меня атмосфера тогдашней гимназіи. Не знаю почему—потому ли, что по происхожденію и по всЪмъ жизненнымъ привычкамъ я принадлежалъ и тяготЪлъ ду­ шою къ низшему разночинскому и деревенскому слою, или благодаря самому укладу тогдашней гимназической жизни, но только эта жизнь представлялась мнЪ всегда ч Ъ м ъ - to до того чуждымъ и далекимъ, что долго не на­ ходила почти никакого отклика въ моей интимной ду­ ховной жизни. А между тЪмъ вліяніе ея на меня въ пер­ вые четыре года въ отрицательномъ смыслЪ было очень велико и очень печально. Наука сдЪлалась для меня уже со второго класса какимъ-то страшилищемъ, въ родЪ отбыванія тяжкой повинности, а товарищество и общеніе съ однокашниками все болЪе и болЪе становилось для меня проводникомъ такихъ антиморальныхъ познаній, о которыхъ я раньше не имЪлъ да и не могъ имЪть ника