b000002168

она сама, тихонько от матери, набирает столько уроков, что у нее уже буквально нет свободной минуты. — Право? — Да , я ее знаю... но она никому ни слова. Ее ведь почти не встречаешь на вечеринках... Изумительно чут­ кая и деликатная натура!.. Я никогда не встречала такой. — Ну... вы, Петрова, вечно идеалистка: постоянно преувеличиваете. — Право, право... Что вы?.. Я знаю это по себе, по всем нашим... Наша жизнь мало-мальски деликатную натуру доводит до такой чуткости, что или в конце уби­ вает совсем наповал, не давая вздоха, или уже выделы­ вает тупое, забитое, индифферентное существо. — А еще каких два месяца предстоит пережить ей!.. Хотя бы выхлопотать ей какое-нибудь пособие на это время. — Нет, знаете, ей лучше посоветовать бы остать ся еще на год. — Что вы, что вы? Это значит ухлопать ее оконча­ тельно... Еще год такой жизни!.. Она ведь только и живет надеждой, что вот наконец будет вздох, хотя немного... Притом, она обидится, если ей заикнуться об этом. — Что делать! Даром ничто не дается — судьба Жертв искупительных просит,— продекламировал кто-то, — Какие, однако, мы, господа, все еще эгоисты!.. А народ? Миллионы, миллионы... В группе разговоры смолкли. Потом кто-то тихо спро­ сил что-то насчет лекций, и все стали расходиться. Кто- то совершенно, по-видимому, непроизвольно запел про себя: «Укажи мне т акую обитель...» VI Д ва месяца спустя, в самый скверный петербургский вечер, когда, обыкновенно в конце ноября, идет суровая борьба упорствующей осени с зимой, в квартире Побе-