b000002167

3 0 8 КАКЪ ЭТО БЫЛО. шитъ только болѣзненный крикъ жертвы и, кажетея, онъ слышится ею во сто, въ тысячу разъ пронзительнѣе и громче, чѣмъ всѣмъ другимъ, и, значитъ, во столько же разъ жесточе рѣжетъ ея сердце. Вокругъ ея мечутся и кричатъ перепуганные куры, гуси, утки, вверху— цѣлый содомъ галочьяго стада, и она еще болыне мечется изъ стороны въ сто- ну, опять кому-то грозитъ, кого-то мо- литъ и проситъ и, наконецъ, утомлен- ная, обезсиленная, садится на землю и плачетъ горькими-горькими слезами. И не было, кажется, такого черстваго сердца, которое въ эти минуты не прониклось бы къ ней самою искреннею, сострадатель- ною нѣжностью. — Ахъ, ты, бѣдная, ахъ, ты, голуб- ка! Вишь какъ она вездѣ горе-то чуетъ, какъ она надъ нимъ сердце-то надрыва- етъ!.. То-то Богу-то, поди, на нее съ неба-то радостно смотрѣть!.. Вѣдь, вотъ, уродится же такая Божья душа среди насъ грѣшныхъ!—такъ говорятъ, бы- вало, бабы и мужики, остановившись воз- лѣ нея. Да и я теперь, когда безтѣлесный об- разъ этого бѣднаго существа проносится въ моемъ воображеніи, изумляюсь и спра- шиваю: зачѣмъ, зачѣмъ это такое любве- обильное и правдивое существо Богъ по- слалъ на нашу суровую и грѣшную зем- лю?.. И когда я вспоминаю, что сдѣлалъ съ нею нашъ грѣшный и суровый міръ, мое сердце обливается кровью, и это сердце могло бы разорваться на части отъ отчаянія, если-бы вѣчно-юная и мо- гучая природа не украсила ея бѣдную и забытую могилу такою яркою зеленыо и не вырастила изъ праха ея этихъ нѣж- ныхъ, веселыхъ, голубыхъ и розовыхъ цвѣтовъ... И мнѣ вѣрится, что это до- брое маленькое существо не только не успѣлъ „загубить“ нашъ грѣховный міръ, но что оно живетъ духовно вокругъ насъ еще полнѣе, чѣмъ прежде,—и въ этомъ нѣжномъ благоуханіи ландыша, и въ милой дѣтской пѣснѣ малиновки, и среди молодой жизни, такъ пышно распу- скающейся надъ прахомъ могилъ... Когда Фимушка подбѣжала къ намъ въ тотъ злополучішй для нея день, то, мнѣ вспоминается, она была именно охвачена вся тѣмъ напряженнымъ волненіемъ, какъ я привыкъ ее видѣть: она дрожала, какъ мелкій листъ на березкѣ, подогъ пры- галъ въ ея сухой рукѣ, пока она стара- лась имъ ощупать дѣдушку; въ глазахъ ея свѣтились изумленіе и страхъ и онк горѣли тѣмъ страннымъ блескомъ, кото- рый мы замѣчали только у одной Фимуш- ки и считали чѣмъ-то особеннымъ, „нй здѣшнимъ". Она, наконецъ, ощупала дѣ- душку и быстро постучала подогомъ по его плечу. — Дьяконъ, пойдемъ! — сказала она рѣзкимъ, отрывистымъ и увѣреннымъ го- лосомъ, взявъ дѣдушку за руку. — Куда, Фимушка, куда итти?.. Али кто кого обидѣлъ?—спрашивалъ дѣдуш- ка, съ нѣкоторымъ страхомъ всматри- ваясь въ ея лицо. — Пойдемъ!—выкрикнула она, словно собиралась сейчасъ зарыдать, и потащила дѣдушку за собой. Я и сестренка побѣжали за ними. Мы подошли къ Фимушкиной избѣ. Смутно помню, что въ растворенныя настежь двери мы увидали въ избѣ всю семью Фимушки, чѣмъ-то взволнованную и оза- боченную. Посрединѣ стоялъ высокій мужикъ, племянникъ Фимушки (старшій сынъ ея брата-болынака), и старался на- дѣть поддевку, но ему мѣшали старуха- мать и жена, которыя плакали назврыдъ и постоянно припадали къ его плечамъ и груди. Въ переднемъ углу неподвижно, словно застывъ, стоялъ старикъ-отецъ въ изгребной рубахѣ и порткахъ, подпоя- санный лыковымъ поясомъ, на которомъ висѣлъ большой ключъ. Старикъ, какъ будто въ испугѣ, не говоря ни слова, смотрѣлъ, что предъ нимъ происходило, и изрѣдка медленно крестился. Малые ребятишки,—наши сверстники и пріяте- ли,--стояли въ углу около печки и, какъ мы же, кажется, ничего не понимали. Другіе сыновья старика, подростки, что- то озабоченно хлопотали: кто искалъ сбрую, кто складывалъ одежду, одинъ за- кладывалъ на дворѣ лошадь. Фимушка необычайно волновалась: она то подходила къ старшему племяннику и, любовно заглядывая ему въ лицо своими потухшими глазами, гладила костлявою рукой его волосы, мотала головой, то подбѣгала къ старику и слегка похлопы- вала его по плечу и что-то таинственно шептала ему, то убѣгала за дверь, кому- то махала подогомъ и къ чему-то при- слушивалась, то подходила къ дѣдуш- кѣ и спрашивала его нѣсколько разъ на ухо: „Ты слышишь ли дьяконъ, слы- шишь?1 Дѣдушка тоже долго не могъ понять, что такое тутъ сдѣлалось, какое горе