b000002167

КОНЕЦЪ РУСАНОВА. 2 2 9 отрада? Не въ этой ли пристани отвѣтъ на все: отплата за прошлое, надежды на будущее? Не здѣсь ли, наконецъ, успо- коеніе?“ Такъ думалъ онъ, когда, не замѣчая, гдѣ онъ бродилъ, вдругъ очутился на ма- ленькомъ кладбищѣ за оградой церкви, вблизи своихъ „фамильныхъ плитъ“ , по- коившихся подъ густой тѣныо черемухъ, липъ и рябинъ. Онъ вошелъ подъ ихъ прохладную сѣнь и смуіценно остановился, вперивъ взглядъ въ эти тяжелые, заросшіе густою травой памятники. „Могилы! — шепталъ онъ.— Могилы!.. Тотъ народъ великъ, у кото- раго есть великія могилы“ , — припомни- лось ему чье-то выраженіе, и его обда- вало холодомъ и ужасомъ. И опять цѣ- лый рядъ тоунылыхъ, меланхолическихъ, то гордыхъ и побѣдоносно глядѣвшихъ тѣней пронесся въ его воображеніи. А вотъ среди нихъ и образы дяди-массона, и матери—этой „ангельской души“ , какъ звали ее крестьяне. Высокая, стройная, •съ гордымъ, умнымъ, бѣлымъ, какъ сло- новая кость, лбомъ, съ уныло - доброю улыбкой, но съ мечтательною энергіей въ голубыхъ глазахъ, какъ будто озирав- шихъ безграничную даль, встала она предъ нимъ. Вотъ онъ—этотъ милый, свѣтлый, до- рогой образъ! Вотъ она, лучшая кровь которой текла въ его жилахъ. — Мать, мать!—вдругъ сквозь рыда- нія вырвалось изъ груди Русанова.—Та- кимъ ли ждала ты видѣть сына у своей могилы? Гдѣ тѣ широкіе, орлиные захва- ты, уносившіе насъ въ царство мирной, безграничной свободы? — тѣ великіе об- разы Вашингтоновъ, Франклиновъ, кото- рые ты умѣла вызвать въ моемъ дѣтскомъ воображеніи въ такой обольстительно- величавой красотѣ?.. 0 , дорогая моя!.. Я слабъ... Я изнемогаю... Русанова вдругъ охватило что-то силь- ное, непобѣдимое и какъ будто сжало сво- ими могучими объятіями; онъ чувство- валъ, что теряетъ волю, самообладаніе: колѣна его подкашивались; глаза засти- лалъ мракъ; въ ушахъ раздавался шумъ... „Безсильный! Безсильный!“ — слышалось ему и въ лепетѣ листьевъ, и въ тихомъ вѣяніи вѣтра. Ему казалось, что кру- гомъ обступала его шумная, торжеству- ющая толпа, и всѣ указывали на него пальцами... Ему стало стыдно, горько и обидно... Онъ отчаянно,собравъ послѣд- нія силы, рванулся отъ плиты, которая, казалось, притягивала его къ себѣ не- побѣдимою силой, но вдругъ схватился за сердце и упалъ снова на холодный чу- гунъ... И вдругъ ему показалось такъ хорошо, такъ сладко лежать на этой прохладной плитѣ. Онъ теперь не только уже не дѣ- лалъ отчаянныхъ попытокъ оторваться отъ нея, но, напротивъ, съ каждой се- кундой начиналъ ощущать приливъ неиз- реченнаго блаженства. И ему казалось, что этотъ приливъ исходилъ изъ его соб- ственнаго сердца, несся отъ него все бо- лѣе и болѣе быстрою и широкою струей и разливался по всему организму. Сквозь трепетавшіе надъ нимъ сочные и свѣжіе листья рябины на него спускались при- чудливыя грезы. Ему казалось, что вмѣ- стѣ съ потокомъ золотыхъ лучей, проби- вавшихся сквозь густую листву, къ нему отовсюду неслись знакомыя тѣни. Онѣ прибывали съ каждою секундой; онѣ тѣс- нились вкругъ него толпой, привѣтливо и любовно протягивая къ нему руки. Онѣ неслись къ нему изъ бѣдной избы стара- го дьячка Прихолмскаго, изъ маленькихъ номеровъ „Карса“ , изъ каморки перехо- жаго сапожника, отъ уютныхъ залъ ста- раго дворянскаго дома и отъ соломенныхъ избъ приклонской общины; отъ страш- ныхъ хоромъ страшнаго Кабанова и отъ рабочихъ станковъ его мрачныхъ корпу- совъ; отъ шумныхъ улицъ столицъ и съ безмолвныхъ холодныхъ тундръ Сибири... — Хорошо!—хотѣлъ было прошептать Русановъ, вздохнувъ полною грудыо, но его губы уже были холодны и плотно стиснуты, а въ груди почувствовалась острая, жгучая боль. Онъ простоналъ, повернулся навзничь, вытянулся, конвуль- сивно вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ — и къ нему, какъ къ измученному путнику, быст- ро сошелъ крѣпкій, благодатный сонъ. Русановъ успокоился навсегда. Спустя немного времени Русановъ былъ перенесенъ въ домъ Кабанова. По за- ключенію врача, съ великимъ трудомъ ра- зысканнаго Капитошей, смерть послѣдо- вала отъ разрыва сердца, вслѣдствіе про- должительныхъ душевныхъ потрясеній... 1881—1884 гг.