b000002167

220 С К И Т А Л Е Ц Ъ . тыя, ничѣмъ не обитыя, изъ вѣковыхъ ■еосенъ, смолистыя стѣны, и тутъ же бо- гатыя драпри на окнахъ, дорогая гнутая мебель; большія иконы въ золотыхъ ри- .захъ, стараго письма, съ вычурными лам- падами, и тутъ же, вотъ въ этой комнатѣ, смотрѣли на Русанова со стѣнъ Шекспиры, Гоголи, Бокли; „пиджаки-собаки“, сновав- шіе, какъ ящерицы, въ своихъ глянцеви- тыхъ сапогахъ, со своими змѣиными ужим- ками, по всему дому и Приклону, и боль- шая, въ дорогой рамѣ, копія Рѣпинскихъ „Бурлаковъ"—въ залѣ; цѣнные столовые и чайные приборы, дорогія вина и за- •куски—и тутъ же, вмѣсто прислуги, ка- кія-то подобострастныя старушкн, сновав- шія въ своихъ мягкихъ, покромковыхъ башмакахъ и собиравшія со стола крошки въ подолъ или передникъ; самъ Артамонъ Кабановъ, —тотъКабановъ, который жилъ въ воображеніи Русанова(теперешняго Ка- -банова онъ еще не видалъ: онъ былъ въ отъѣздѣ),—этотъ нахально гордый своею „умственностью“ мужикъ—и его двоюрод- ные и троюродные дядья, братья, сватья и шабры, лохматые, нечесанные, перепач- канные, стоявшіе на фабрикѣ у станковъ... А вотъ, наконецъ, къ довершенію всѣхъ этихъ изумительныхъ контрастовъ, рядомъ съ этой комнатой, таинственная келья, въ которой обитаетъ какая-то таинственная „старая бабка“ , древняя „бѣгунка“ , ко- торую никто не видитъ, не слышитъ, а здѣсь вотъ, на кровати, опять облокотив- шись на подушку и устремивъ на Руса- нова большіе голубые глаза, смотрѣвшіе изъ глубокихъ впадинъ, ея внукъ или правнукъ, болѣзненный юноша, нервный, порывистый, изстрадавшійся внутреннею •борьбой, ревнивый владѣлецъ вотъ этого шкафика, стоящаго у его изголовья, съ полками книгъ, и всѣхъ этихъ Шекспи- ровъ и Гоголей, строго смотрѣвшихъ на него со стѣнъ... Въ странную, изумительную амальгаму, невѣдомыми, тапнственными путями соеди- нилось здѣсь, въ этомъ Повомъ Приклонѣ, все то, что, казалось, никакими силами человѣческими не могло бы быть соединено въ одномъ мѣстѣ, еслибы соединяло все это творческая мысль, ясное сознаніе, правда, а не стихія, не „процессъ жизни“ , ж безсознательная игра исторіи. И что же за муки, за пытки испытывало все это, чюбранное здѣсь, одно другое ненавидѣв- щее, одно другому мѣшавшее, взаимно му- чившееся и все-таки соединившееся и не имѣвшее силъ еще порвать другъсъдругомъ! Давно уже откуда-то сталъ доноситься безалаберный грохотъ разстроеннаго рояля, потомъ послышался хохотъ, кри- ки, звонъ колоколовъ и бубновъ, потомъ разомъ рявкнули по зарѣ визгливые го- лоса приклонскихъ дѣвокъ... А вотъ тутъ, за этой стѣной, можетъ быть, ту- пая, но глубоко послѣдовательная старая фанатичка, зажавъ уши, отплевывается отъ „антихриста“ , а лицо ея правнука становится все блѣднѣе и блѣднѣе, и снова начинаетъ Русанову казаться, что глаза юноши блестятъ изъ глубокихъ впадинъ. — Это наши идіоты, братцы мои, ба- луются, пока тятеныш нѣтъ... Мы еще не были съ вами у нихъ во флигелѣ... Да нѣтъ, я васъ туда не поведу, — ска- залъ юноша, какъ будто отвѣчая на не-- доумѣніе Русанова. Потомъ онъ, облокотившись на подупі- ку, повернулся лицомъ къ Русанову и, остановивъ на немъ свой грустный взглядъ, сталъ говорить, прерываясь и путаясь: — Все наше несчастіе—мое и отца— въ томъ, что мы любимъ другъ друга... И мать у меня добрая... простая баба... Да, отецъ меня любитъ... II я его лю- блю... То-есть я ему не прощаю, мно- гаго не прощаю, нѣтъ! — воскликнулъ юноша въ наивномъ гнѣвѣ. — Но... онъ ужъ, вѣдь, теперь не тотъ, что прежде... Потомъ онъ все-таки былъ всегда такой энергичный... И потомъ умъ у него есть... Ни одинъ изъ рабочихъ не сравнивалъ его съ братьями... Его боятся, можетъ быть, проклинаютъ, но уважаютъ... А другіе и любятъ даже... Онъ все же мужикъ... Вотъ тутъ бабка его... въ кельѣ... Онъ иногда посмѣивается надъ ней, но онъ ее почитаетъ... А этихъ идіотовъ не любитъ и не уважаетъ... Нѣтъ!... И этихъ собакъ-пиджаковъ онъ ненавидитъ... Онъговоритъ мнѣ: „что жъ, коли лучше ничего не придумали люди?..“ Нѣтъ, право, онъ все же не такой, какъ эти... саврасы безъ узды... такіе жад- ные, наглые... Изъ нихъ ничего ужъ не сдѣлаешь... Нѣтъ! — говорилъ юноша, отчаянно и скорбно качая головой, — а отецъ могъ бы быть другимъ... Онъ во многомъ не виноватъ... Капитоша грустно замолчалъ. — Если бы о ііъ меня не любилъ, меня давно бы не было здѣсь, или я умеръ бы... давно (и голосъ юноши дрогнулъ на этомъ словѣ). А если я умру, меня