b000002167

ИЗРАИЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ. 155 * ся на перила и сталъ смотрѣть въ даль рѣки. И вдругъ ему захотѣлось тамъ от- дохнуть, вонъ подъ этими кустами ветлъ, на чистомъ, желтоватомъ, усѣянномъ ра- кушей, песчаномъ берегу. Вспомнилось дѣтство. Онъ лежитъ у потрескивающей теплины, слёгка обдуваемый острымъ, рѣжущимъ глаза и носъ, но пріятнымъ синеватымъ дымкомъ. Въ котелкѣ варит- ся уха. Два мужика, въ однѣхъ мокрыхъ рубахахъ и старыхъ, изорванныхъ шап- ченкахъ, съ голыми, волосатыми ногами, расправляютъ около воды бредень, вы- таскивая изъ него застрявшую осоку, сучья, ракушу. Они что-то гогочутъ и перекликаются съ молодымъ бариномъ дубоватыми остротами. И молодому ба- рину весело. Еадъ ними висѣло темно- вато-синее звѣздное небо, стальная гладь воды беззвучно колебалась у самыхъ ногъ. Болыпая охотничья собака, серьезно-за- думчиво опустивъ морду, чутко дремала, только отъ времени до времени поводя однимъ ухомъ и потягивая ноздрями воз- духъ, когда надъ рѣкой внезапно про- носился хохотъ мужиковъ. И въ этихъ мужикахъ, и въ небѣ, и въ водѣ, и въ самой Діанкѣ было столько любовнаго, столько душевнаго, мягкаго, ласкающа- го!.. Да, онъ чувствовалъ, искренно чув- ствовалъ и зналъ, что въ данный мо- ментъ все это поистинѣ любило другъ друга, и ни у кого на душѣ не было ни малѣйшей тѣни злобы, неискренности, по- дозрѣнія. Эти два мужичка, уже пожи- лые, развертывавшіе неводъ, носили его на рукахъ-—„еще вотъ эконышмъ“ ; цѣ- лые годы провелъ онъ съ ними, ходя по лѣсамъ, по болотамъ, по поймѣ, по бе- регамъ родной рѣки. И это небо, и эта вода, и эта земля были для нихъ въ тотъ моментъ общія, Божьи, они одина- ково наслаждались всѣмъ этимъ: одина- ково вдыхали грудыо здоровый, свѣжій воздухъ, одинаково наслаждались, когда птица падала подъ мѣткимъ выстрѣломъ. Они были одно, неразрывно связанное въ художественное цѣлое, въ одну по- этическую правду. Русановымъ до того овладѣли эти дав- нія дѣтскія ощуіценія, что ему казалось, онъ и теперь млѣетъ, какъ нѣчто цѣль- ное съ этой поэтическою правдой: по всѣмъ членамъ его переливалась пріятная истома, грудь свободно и съ наслажде- ніемъ вдыхала сыроватый воздухъ съ рѣ- ки, на сердцѣ и въ головѣ незамѣтно водворялся миръ — полулѣнивый, полу- мечтательный. И такъ хотѣлось ему въ- эту минуту всѣхъ любить, всѣхъ брат- ски обнять, всѣмъ братски отдать всего себя... Но галдѣнье ярмарочной толпы, несше- еся съ того рокового берега, на кото- рый онъ еще не ступилъ, слишкомъ н а - зойливо терзало ухо, и предъ этимъ гал- дѣньемъ моментально, какъ дымъ, разсѣ- ялась его наивная, дѣтская, поэтическая правда, Онъ зналъ эту толпу, эту „массу“, і-г безотчетный страхъ овладѣлъ имъ при воспоминаніи о столкновеніяхъ съ ней. Онъ не разъ, уже не въ дѣтскіе годы,. стоялъ съ нею лицомъ къ лицу: онъ ви- далъ ее молящей, униженно просящейг стонущей; онъ видалъ ее въ минуты х о - лоднаго, разсчитаннаго грабежа; онъ ви~ далъ ее, наконецъ, грубой, жестокой, которая на всѣ жертвы, на всю любовь отвѣчала дикимъ, нелѣпымъ подозрѣніемъ А между тѣмъ, вѣдь, въ ней же жила .и. та наивная, дѣтская, поэтическая прав- д а ... Въ чемъ же причина этого ужаса,. который всталъ между нимъ и ею? „Въ томъ, что я былъ не изъ нея, не единое съ нею во всемъ“ ,—рѣшилъ онъ. „Вотъ только перейти мостъ и ... тамъ, — думалъ онъ, смотря на противоположный берегъ,—навсегда или нѣтъ?... А если. опять?“—спрашивалъ онъ себя. И опять безотчетный страхъ и ужасъ охватила его. Вереницей пронеслись въ его голо- вѣ воспоминанія, рядъ впечатлѣній, со- бытій, приведшихъ его къ попыткѣ само- убійства. Удручающія противорѣчія на- легли на его душу. Русановъ вдругъ по- чувствовалъ во всемъ тѣлѣ, такъ еще не- давно бодромъ, полное изнеможеніе. Онъ присѣлъ на бортъ плашкота. Безсилыюю рукой онъ вяло поправилъ волосы, въ глазахъ у него стоялъ туманъ; на лицѣ появалось выраженіе болѣзненное, вялое, почти апатичное. А давно ли онъ щелъ такъ бодро, такъ ребячески-самодоволь- но пробовалъ крѣпость и силу своихъ- ногъ, рукъ, мышцъ и, улыбаясь, нахо- дилъ, что двухгодичныя гимнастическія унражненія, возня съ разнообразными ремеслами, отъ столярнаго и слесарнаго- до сапожнаго (онъдаже учился два лѣта на извѣстной фермѣ пахать, косить и,.. вообще, „мужицкому труду“), сдѣлали изъ него уже „почти совсѣмъ народъ“. _ „Можетъ быть, можетъ быть все это повторится опять... здѣсь, — отвѣчалъ- онъ на свои сомнѣнія; - но еще я этого?