b000002166

всѣхъ молился замѣчательный „порефор- менный псаломщикъ“. Нещадно припекае- маясолнцемъ его жирная фигура постоянно припадала съособымъ благочестивымъ сми- реніемъ къ землѣ и вновь приподымалась съ глубокими вздохами. Нельзя было не замѣтить, какъ мужики въ душѣ „диву давались", смотря на такое усердіе пса- ломщика. Дѣдъ Матвѣй, стоявшій вдали отъ помоста,гдѣ-то за избами, и молив- шійся „по-своему“, сказалъ мнѣ, пока- зывая на псаломщика: „Мірского приго- вора толстый песъ добивается! Мірской приговоръ ему надобенъ, вотъ онъ глаза- то и мозолитъ... Молебщики!“ — заклю- чилъ онъ сердито и ушелъ, не дождав- шись конца молебна. Молебенъ конченъ, деньги получены. Иконы понесли обратно въ церковь. Домохозяева мигомъ разо- брали помостъ, и каждый потащилъ об- ратно къ себѣ собственную жердь, доску, собственное бревно и гвоздь. Къ вечеру пошелъ дождь. Вздохнули люди и скотина. — Вотъ они, чудеса-то!—говорила де- ревенская улица. Мужики повеселѣли. Послѣ того, какъ погода съ переме- жающимся ненастьемъ и ведромъ уста- новилась, когда поблекшія отъ жары травы и яровое вновь весело и свѣжо зазеленѣли, однимъ очень раннимъ утромъ, часа въ три пополуночи, меня разбудилъ Иванъ Тарасычъ, тотъ мужичокъ съ цы- ганскимъ лицомъ, который состоялъ въ какой-то странной мірской должности „же- ребьевщика“ . — Вставай!—сказалъ онъ, посмѣива- ясь своими черными, блестящими глаза- ми: —настоящая страда пришла. Али лѣнь? Рано, должно, подыматься приходится?.. Ну, самъ хотѣлъ, своя охота... Вставай. Вонъ я ужъ въ полномъ парадѣ! И Иванъ Тарасычъ погремѣлъ висѣв- шимъ у него на поясѣ мѣшочкомъ съ „жеребьями“. — Ушли ужъ всѣ? Еще не дѣлили?— спросилъ я. — Нѣтъ еще. Мы съ дѣдомъ Матвѣ- емъ, по должности, раньше всѣхъ подня- лись. Будить вышли... Раньше насъ ни- кто не смѣй просыпаться. Пока въ косу не ударимъ, никто не смѣй выходить... А въ косу ударили — шабашъ! Всѣ во фронтъ становись: ни малому, ни старо- му снисхожденія нѣтъ... Всѣ становись!— шутилъ Иванъ Тарасычъ. Я сталъ одѣваться. Дѣйствительно, скоро съ одного конца деревни раздался звонъ въ косу. — Вотъ, слышишь!—замѣтилъ Иванъ Тарасычъ и какъ-то весь еще больше оживился. Это дѣдъ Матвѣй, въ качествѣ десят- скаго, вышелъ будить народъ выходитъ въ луга. Онъ шелъ посрединѣ улицы; въ рукѣ у него на шнуркѣ висѣла коса, снятая съ косья; онъ билъ въ нее пал- кой... Особенные рѣзкіе, звонкіе звуки. неслись въ свѣжемъ утреннемъ воздухѣ. — Больно ужъ вы рано поднялись! — сказалъ я. — Нельзя. Нонѣ нужно, пока роса не сошла, передѣлъ сдѣлать. Чтобы по пер- вой росѣ первую траву поднять,—сказалъ Иванъ Тарасычъ. Пока я успѣлъ одѣться и выйти на улицу, у дворовъ уже собирался народъ въ кучки. Первыми явились на улицѣ ре- бятишки съ десяти лѣтъ. Презабавно было на нихъ смотрѣть: одѣтые—кто въ кумачныя, кто въ розовыя ситцевыя ру- бахи, но всѣ въ чистыя или новыя, въ новыхъ, „праздничныхъ“ картузахъ—они выступали какъ-то особенно щеголевато, какъ будто каждому изъ нихъ нынѣшній день накинули вдругъ лишнихъпять, а то и всѣ десять лѣтъ! Звонко стучали и зве- нѣли они, охорашиваясь и любуясь свѣт- лыми, съ чисто вымытыми косовищами, маленькими косами, изготовленными спе- ціально для нихъ суровыми родителями- отцами. Неменьшее вниманіе и заботу, видимо, оказываютъ они и привязаннымъ сбоку къ поясамъ брусочникамъ, въ ко- торыхъ хранятся точильные бруски. Эти брусочники у всѣхъ разукрашены или. разноцвѣтными стеклышками, или фоль- гой; у иныхъ они сдѣланы сплошь изъ разноцвѣтной яркой жести. Очевидно, имъ доставляло большое удовольствіе разсматриваніе этихъ украшеній другъ у друга. — Вотъ у насъ — первые косцы изъ всей деревни,—шутилъ И в а н Тарасычъ. — Неужели и они косить? — Ка-акже! Пора!.. У насъ, какъ де- сять лѣтъ, такъ и за косу принимайся. — Да что они накосятъ? Только по- посту измучаются. — Зачѣмъ, мучаться не надо... Надо учиться... Въ учебу идутъ... Вотъ эти, самые малые-то (замѣчу — тутъ были и дѣвочки, и мальчики, такъ какъ въ на- шей деревнѣ косятъ и мужики, и бабы,