b000002166

онъ ходитъ и въ плотники, и въ ка- менщики, и въ кузнецы, и въ „серпы“. Послѣ обычныхъ деревенскихъ привѣт- ствій всѣ усѣлись за столъ. — Что же это, господа, вы въ такой небольшой компаніи навѣстили меня?— спросилъ я. — Чего еще!.. Развѣ мало! Не всей деревней... Этакъ сразу-то навалимъ— угощенье не вынесетъ,—шутили гости; — а мы вотъ собрались, по соглашенію... — Ну, что, какъ деревня наша при- глянулась?—спрашивали меня. —Какъ по- нравились наши-то деревенскіе порядки? — Н ичего. Еще вотъ мало я у васъ пожилъ... Есть что и понравилось, а есть что и не совсѣмъ нравится. — Такъ. Это вѣрно. Вездѣ есть свое добро, свое худо. А, примѣрно, чтовамъ не показалось?—спросилъ Павелъ Гор- дѣевъ, какъ человѣкъ, кажется, особен- но дорожившій репутаціей своей деревни. — Да вотъ, напримѣръ, хоть то, что одни у васъ живутъ порядочно, въ до- статкѣ, а другіе—совсѣмъ бѣдствуютъ, плохо живутъ... — Это точно, тыправильно замѣтилъ... Да, вѣдь,это такъ ужъ, значитъ, отъ Бо- га ,—замѣтилъ Павелъ Гордѣевъ. — Отъ Бога непремѣнно,—подхватилъ и большакъ Шмонинъ. — Это ужъ отъ прилежанія, значитъ, отъ собственнаго усердія, отъ собствен- ной примѣнительности, Николай Никола- ичъ... Такъ васъ звать-то? — говорилъ Петръ Шмонинъ тихимъ, деликатнымъ голосомъ, какъ человѣкъ, въ качествѣ старшины, нерѣдко распивавшій чаи съ господами и съ начальствомъ. — Вотъ, вотъ!—подхватили и другіе. — Н у да, отъ Бога,—заворчалъ дѣдъ Матвѣй:—вали все на Бога-то! Нынче ужъ народъ такой сталъ—поддержки не жди... Норовитъ, какъ бы тебѣ горло перервать... Это не прежнія времена! — Вишь, дѣдушка-то изобидѣлся!— засмѣялись мужики. — А, можетъ быть, онъ и правду го- воритъ,—замѣтилъ я:—въ старину, надо думать, плотнѣе жили другъ къ другу, ближе, міръ силы больше имѣлъ, больше помогалъ своимъ... А вотъ у васъ те- перь — одинъ хоромы выставилъ, Богъ знаетъ для чего, и самъ-то не живетъ, а Гусариха вонъ съ ребятишками бьется, была земля и ту отняли. — Это все правда! Слова нѣтъ! Толь- ко, вѣдь, это какъ ужъ кому: одному, значитъ, счастіе такое, другому несчастіе въ линію выйдетъ...—сказалъ большакъ Шмонинъ. — Это ужъ по уму дается,—подтвер- дилъ деликатный эксстаршина:—по со- ображенію, по смекалкѣ... Вотъ какъ я полагаю!.. — То-то нонѣ смекалка-то дальше сво- его кармана не видитъ. Что смекнетъ, то себѣ въ карманъ все волочитъ,— опять ворчалъ Дѣдъ Матвѣй:—нѣтъ, это не скажи!.. — Нѣтъ, такъ нельзя... Это ты вѣрно замѣтилъ, Николай Николаичъ!—тихонь- ко говорилъ мнѣ, внушительно подмар- гивая черными блестящими глазами, смир- ный мужичокъ-цыганъ.—Надо, вѣдь, то же разсудить... — Нонѣ мірской поддержки не жди,— продолжалъ дѣдъ Матвѣй:—нонѣ молодой мужикъ отъмірана сторону бѣжитъ... Бѣ- житъ и шабашъ! И ничѣмъ его не оста- новить!.. Вотъ ужь міръ-то и слабнетъ... Какія нонѣ мірскія дѣла? Ругань одна... Ты одно скажи, а тебѣ другое говорятъ... Всякъ на свое тянетъ... Законы всжіе писанные повелись... Нѣтъ, не стало міру, совсѣмъ не стало!... Я вотъ тебѣ, другъ мой сладкій, скажу, какъ у насъ въ ста- рину міръ-то жилъ, да какъ нонѣ живетъ. Вотъ видѣлъ ты, можетъ, у насъ на за- дахъ какая махина землищи лежитъ подъ болотомъ? И это болото, другъ ты мой, черезъ три деревни проходитъ. Земли — махина, а дарма пропадаетъ. Вотъ ста- рики (наши еще старики, не намъ, дура- камъ, чета: мы въ тѣ поры еще молодые были), вотъ старики глядѣли — глядѣли, плакались на эту землю, что она втуне лежитъ, да и порѣшили тремя деревнями канаву вдоль ея вырыть. Вырыли канаву большую, что твоя рѣка. По ней на лодкѣ въ большую рѣку переправлялись. И что же, другъ мой сладкій, сталось? Высохло болото, земля изъ-подъ сырости отошла, да такой сѣнокосъ Господь далъ, что по три стога на дворъ пало!... Сѣно первый сортъ, отъ пойменнаго не отличишь, вотъ какъ!... — Это вѣрно!—подтвердили и прочіе:— и мы слыхали... — Что же, эта канава до сихъ поръ у васъ цѣла? — Цѣла. Да что въ ней теперь проку, ежели за ней присмотру нѣтъ! Опять те- перь болото по поясъ стоитъ... А катор- га-то какая! Косишь по брюхо въ водѣ, цѣлый день... Хорошо, коли еще солныш-