b000002166

ности. А коли жадности нѣтъ, такъ всѣ люди равны... Вотъ мой отецъ говоритъ: „Какъ засидишься дома, такъ и все ка- жется, что около тебя край земли, и вся- кому глупому слову вѣришь, а какъ по- ходишь, говоритъ, такъ и увидишь, что люди-то, бѣдные, всѣ одни-то одинешень- ки; всѣхъ Богъ уравнялъ — у всѣхъ-то одна правда, да одна неправда. А ежели мы по другому думаемъ, такъ это пото- му, что другъ друга мало видимъ, другъ друга мало знаемъ. Нѣтъ лучше для жиз- ни да для души, какъ ежели почаще на народъ ходишь..." А я ему вѣрю. Онъ у меня такой — что птица! Зернышко клю- нетъ—сытъ, на вѣтку сѣлъ — поетъ!... Кто хочешь слушай, —ему всеодно... Ка- бы ты поглядѣла, какъ онъ съ мамкой воюетъ! Мать у меня, извѣстно, баба, по нуждѣ нашей, робкая: плохъ хлѣбъ уродится—ругается, подати нечѣмъ пла- ти ть — съѣсть тебя готова... Потому у ней робость большая... Ну, а старикъ- то—птица... Что съ него возьмешь? Взялъ порхнулъ и улетѣлъ! И Яня смѣется самымъ веселымъ, мяг- кимъ смѣхомъ. Спрашивала я его, зачѣмъ онъ учить- ся вздумалъ такъ поздно. — Да, вѣдь, я тоже разбиралъ рань- ше-то всякую печать. У дьячка учили. Вотъ писать я не умѣлъ, ариѳметику... А учиться меня еще отецъ понуждалъ: „Книги, говоритъ, все одно, что люди; книгу почитаешь, все одно, что на на- родъ сходишь. Коли съ людьми надо знаться, и книгой небрежить нельзя. Кни- ги, говоритъ, что люди, тоже всякія есть: дурныя и хорошія, все бери, ничего не чурайся: потому во всемъ есть что ни то для разумѣнія...“ Ну, да мнѣ на Пет- ра Вонифатьича обидно!.. Потомъ онъ меня спрашивалъ: кто я такая? откуда? зачѣмъ я въ учительни- цы пошла въ деревню? На что польсти- лась? И вотъ тутъ весело разсказала я ему все, и разсказала такъ просто, ясно, какъ никогда въ жизни не разсказывала; раз- сказала, какъ мнѣ тяжело, какъ мнѣ хо- честя жить, а не страдать... Многое я ему разсказала! И онъ слушалъ меня, все больше и больше изумляясь, какъ будто передъ нимъ вдругъ открылся совершенно не- знакомый ему міръ. — Какая ты! — сказалъ онъ послѣ и улыбнулся. — Тебя бы вотъ съ отцомъ свести... Ты тоже птица! Что съ тебя взять? И онъ такъ весело засмѣялся. Вообще такой смѣхъ бываетъ только у дѣтей, да у крестьянъ: это что-то такое естествен- ное, такое непосредственно свое, будто вся душа трепещетъ въ этомъ смѣхѣ. Какъ-то недавно онъ мнѣ сказалъ, ухо- дя, и посмотрѣлъ на меня. — А ты, Ивановна, больна... смотри, не расхворайся. Вѣдь, у тебя тѣльце-то, что у птахи... Загубишь ты себя на на- шемъ житьѣ... И ушелъ, а на другой день мнѣ при- несъ подарокъ: двухъ тетерекъ, убитыхъ изъ чужого ружья. — Вотъ принесъ тебѣ, два дня хо- дилъ... Мы не ѣдимъ ихъ, а для господ- скаго тѣла, говорятъ, хорошо. Я взглянула на него, у меня сдавило грудь, слезы душили, и я крѣпко пожала ему руку. — Ты бы, Ивановна, въ городъ уѣха- ла къ своимъ... Чай у тебя есть свои- то... Тебѣ бы тамъ пожить... — совѣто- валъ онъ мнѣ.—Я бы тебя проводилъ. Потомъ онъ мнѣ почему-то (мнѣ пока- залось, что ему хотѣлось зарекомендовать себя) разсказалъ, какъ онъ самъ „бѣ- галъ“, какъ и отецъ, въ городъ, когда старикъ сидѣлъ въ острогѣ. Я спросила его: — За что? — Говорятъ, за то, что „правду искалъ“. Ну, а его и взяли в ъ кабакѣ... Тамъ народъ собрался, а онъ ему гово- рить что-то сталъ... Начальство и взя- ло... Разсказываетъ имъ: „Я такъ гово- рю: все одно, вѣдь, добрые люди, я и въ острогѣ правду буду искать, и въ остро- гѣ люди есть... Какъ ты отъ меня оты- мешь?“ А они все берутъ, тащатъ... И вдругъ мнѣ такъ захотѣлось спро- сить его... Страшный этотъ вопросъ!..у Ахъ, Пугаевъ, если бы вы знали, какъ больно отрывать куски отъ сердца! А меня оно такъ изболѣло... Но все одно: убивать себя, такъ убивать за разъ. — А что, Яня,—спросила я ,—если бы вотъ меня, какъ отца, пришли взять... Велѣли бы тебѣ связать меня, тащить. — Ну-у, съ чего ты!.. — Да, вѣдь, ты говоришь, что я та- кая же птица? Что жъ мудренаго! Ну, скажи откровенно, чистосердечно... И во мнѣ такъ сильно забилось серд- це... А Яня вдругъ покраснѣлъ, сконфу- зился.