b000002166

лицо; но даже и то, что бы и осталось вмѣстѣ съ грамотою,—и это они претво- рятъ въ свое собственное столь быстро, что въ шігъ не явится даже сомнѣнія, чтобы это было чужое. „Все господа!... Гдѣ ужъ намъ, мужикамъ!"—иронически звучатъ ихъ смиренныя, паче гордости, рѣчи, когда имъ укажутъ на заимство- ванное. И опять нѣтъ слѣда бѣдной Ли- зы!.. Зачѣімъ имъ Лиза, ея жертва, ея любовь, ея жизнь?.. И могуче, стихійно катятъ свои вол- ны эти два необозримыхъ потока, широ- кихъ и глубокихъ, то сливающихся, то расходящихся и враждебныхъ, и погре- баютъ безслѣдно и бёзнадежно въ своихъ волнахъ тысячи Лизъ, тысячи самоот- вержанныхъ существованій... Что же это такое? Куда же стремится этотъ стихійный океанъ? Какой смыслъ для меня въ „устояхъ“, если имъ не нужна любовь, мысль, самопожертвованіе, если они всѣмъ не даютъ смысла жизни, полной и цѣльной, если любовь, мысль и самопожертвованіе не могутъ жить съ ни- ми, какъ единое, цѣльное, нераздѣли- мое?.. Значитъ, тутъ что-нибудь не такъ,— значитъ, между тѣмъ и другимъ что-то лежитъ гнетущее,—и пока оно есть—ие будетъ правды ни тамъ, ни тутъ...Лю- бовь, мысль, самопожертвованіе не могутъ быть затонтаны, не могутъ быть смяты, раздавлены и развѣяны, по вѣтру! Безъ нихъ рухнутъ самые прочные устои и самое могучее движеніе превратится въ застой! Ахъ, если бы вы знали, какая у меня жажда вѣры, жажда жизни!... Правда ли, говорятъ, что у чахоточ- ныхъ передъ смертыо бываетъ такая жажда!... Да, Пугаевъ, двѣ правды не могутъ быть: онѣ должны слиться въ одну, или иначе погибнутъ обѣ!.. Ночъ. Сегодня вечеромъ, послѣ работы, при- шелъ ко мнѣ Яня. Какой славный, лю- бящій, беззавѣтный! Онъ вовсе не такъ неуклюжъ, робокъ, какъ я воображала вначалѣ. Вотъ истинно „хорошій паре- некъа . Онъ ходитъ ко мнѣ чуть не каж- дый день—и это за пять верстъ послѣ работы (они возятъ съ отцомъ кирпичъ съ завода). Отложитъ лошадь, дастъ ей ѣсть, поставитъ отдыхать, а самъ ко мнѣ. Что за привязанность — я не пони- маю. Были привязанности, говорятъ, крѣ- постныхъ къ своимъ господамъ. Эту при- вязанность называли остроумные люди „собачьей“. Ну, а какъ же теперь, при свободѣ, назовутъ они эту привязанность? Да, Пугаевъ, это что-то такое глубокое, такое великое, чему я не могу подыскать опредѣленіе, имя. И страшно сильное! Ужъ если она превозмогала цѣпи рабства, то что предъ нею сословность, разни- ца положенія, образованія! Насъ теперь тріо, случайно связанное кое-чѣмъ общимъ: я, бѣдная Лиза, бѣд- ная Фрося и бѣдный Яня, всѣ трое раз- битые одною бурей, стихійно, невѣдо- мо какъ, невѣдомо зачѣмъ... И эта бу- ря — Петръ. У меня онъ унесъ смыслъ жизни, у Фроси разбилъ сердце (развѣ Вассій не тотъ же Петръ?), у Яни выр- валъ изъ-подъ ногъ „устои“... И вотъ мы съ нимъ вспоминаемъ объ этомъ и шутимъ, хотя у обоихъ на сердцѣ, ви- димо, кошки скребутъ, а изъ сосѣдней съ нами кельи раздаются дикіе крики Фроси (да, до сихъ поръ ни Вассія са- мого нѣтъ, ни даже письма отъ него). Я все думаю о Янѣ и не могу наду- хматься. Я чувствую, что у меня что-то такое растетъ въ душѣ, такое высокое, вздымаюіцее, но не могу понять, откуда это, изъ какихъ источниковъ. И потому это только моментальное что-то, тотчасъ исчезаетъ, и меня снова грызетъ и тер- заетъ безжалостный сфинксъ. Даже на Яню я смотрю иногда съ тайнымъ страхомъ. Мнѣ кажется, что онъ опять завлекаетъ меня, чаруетъ, чтобы потомъ съ еще болынею яростью растерзать мнѣ сердце. Мнѣ кажется, что Яня замѣча- етъ это недовѣріе, и тогда его вдругъ охватываетъ грустная робость, онъ нѣ- сколько разъ собирается уходить—и не можетъ, а если уйдетъ, то не приходитъ дня два-три. Я спросила его: — Отчего ты, Яня, къ намъ такъ при- вязанъ? Ну, дѣти—я понимаю, а ты ужъ не маленькій... Улыбается. — Да что намъ съ тобою дѣлить-то?.. Ты не жадна, и я не жаденъ. А коли жадности нѣтъ, такъ со всякимъ дру- житься можно. — Я вотъ, все-таки, барыня, а ты му- жикъ... — Что-жъ изъ этого?... Это пустое. Изъ-за жадности мы другъ друга губимъ да ѣдимъ. Изъ насъ какіе подлецы-то есть—страсть Божія!... А все изъ жад-