b000002166

чивость подшучиваніемъ надъ собой, пе- ребрасываясь подбадривающими фразами съ подходившимъ народомъ, Ермилъ, на- противъ, имѣлъ видъ человѣка, безропот- но покорявшагося неизбѣжной судьбѣ, удары которой были уже ему знакомы. Но наивно-добродушное и нѣсколько какъ будто даже глуповатое теперь лицо Пи- мана... Впрочемъ, не случалось ли вамъ ви- дѣть такой сцены: жаркій лѣтній день; широкая рѣка лѣниво волнуется въ кру- тыхъ обрывистыхъ берегахъ; тяжело на- груженныя барки какъ будто застыли на ея поверхности. На палубахъ, растянув- шись, на-отмашь, спятъ крючники, лоц- маны, черпалыцики. На горячемъ пескѣ, изрѣдка освѣжаемомъ брызгами мелкой, набѣгающей на берегъ волны, тоже впо- валку лежатъ мужики. Заштатный пона- марь, съ косичкой на затылкѣ, сидитъ подъ кустикомъ и дрожащиіми старыми руками насаживаетъ н а крючки червей... Тишь невозмутимая. Бѣлый рыболовъ из- рѣдка покружится надъ рѣкой, быстро, какъ комъ снѣга, упадетъ въ воду и тотчасъ же поднимется съ трепещущею въ клювѣ серебристою плотвой. Лошадь гдѣ-то фыркаетъ. Гдѣ-то мѣрно всплес- киваетъ весло... И вдругъ: „Ба-атюшки! Тонемъ!.. Ба-атюшки!..“—внезапно про- носится надъ заснувшею рѣкой и побе- режьемъ. Быстро вскочили на ногиспав- шіе и не спавшіе; растеряннымъ взгля- домъ всматриваются в ъ даль рѣки, кото- рая колышется, попрежнему, равнодушно- холодно и лѣниво. „Во-о! во-о! Лодку перевернуло! Песередъ рѣки... Надъ са- мою воронкой!“—кричитъ благимъ матомъ лохматый парень, тыкаякуда-то пальцемъ и больше всего, кажется, довольныйтѣмъ, что ему первому удалось сдѣлать откры- тіе. Словно внезапная рябь на застывшей рѣкѣ, всколыхнутой порывомъ вѣтра, за- колыхался по берегу народъ. „Готовь лодку!.. Лодку готовь! Живо!“ Лодка от- чалена... Мужики, толкаясь, усаживают- ся какъ попало и съ устремленными въ одну точку взорами быстро несутся на середину рѣки. „Во-о! во-о! Мырнулъ! Гли!..“ — тихо и напряженно говоритъ кто-то. — „Надо мырнуть. Полѣзайте!“ Всѣ съ минуту молчатъ. „Должно, ры- бакъ... Такъ и есть! Вонъ шапка его... Вѣрно—его!“ — кто-то перебиваетъ мол- чаніе. — „Какъ не утонуть? Вишь, чел- нокъ-то —душегубка... Утонешь!.. Особли- во ежели выпивши". Опять молчатъ. Лод- ка медленно очерчиваетъ полукругъ около перевернутаго вверхъ дномъ челнока... „Что же вы раз-такъ васъ, молчите? Вѣдь, человѣкъ утонулъ али нѣтъ?Чер- ти! Что жъ вы сидите?“—вдругъ разди- рающимъ голосомъ, волнуясь, кричитъ одинъ изъ лодочниковъ съ остёрвенѣлымъ и гнѣвнымъ лицомъ, тряся бородой. — „Сунься-ко самъ... Тутъворонка!“—кто- то нерѣшительно отвѣчаетъ ему. —„Такъ, черти, что же вы сюда заѣхали?“ — ре- ветъ лодочникъ.—„Ругайся ещечортомъ- то на экомъ мѣстѣ!“—укоризненно кто- то отвѣчаетъ ему. Но въ это время уже сидѣвшій на кормѣ быстро распутываетъ онучи, сбрасываетъ порты, рубаху; глаза- у него все больше начинаютъ блуждать тупо и растерянно; наконецъ, какъ будто всякій проблескъ сознанія пропадаетъ на лицѣ. Вотъ поднялась въ лодкѣ высокая, здороваяфигура голаго мужика, съ глянце- витою кожей; мощные мускулы, какъ кана- ты, выступаютъ на спинѣ, плечахъ и но- гахъ; на головѣ встрепанная шапка ку- дрявыхъ волосъ. Въ воздухѣ на-скоро мелькаетъ его рука, дѣлая крестъ, и вотъ что-то громко шлепнулось пластомъ въ воду... Все замерло. На берегу ждетъ уже цѣлая толпа. Черезъ четверть часа лодка тяжело и медленно приближается. къ берегу. Кто-то лежитъ посрединѣ ея, въ мокромъ кафтанѣ, мокрыеволосы упа- ли на лицо... У самой головы утоплен- ника, въ глубинѣ кормы,кудрявый мужикъ на-скоро надѣваетъ рубаху... Лодка при- чалила. Тѣло выносятъ на берегъ, и толпа окружаетъ его плотнымъ кольцомъ. — Кто вытащилъ? Кто?—спрашиваютъ въ толпѣ. — Кузяха... Вотъ онъ! Всѣ смотрятъ на Кузяху. Кузяха ра- стерянно поводитъ глазами и обдергиваетъ рубаху; чѣмъ дальше, тѣмъ больше онъ начинаетъ приходить въ смущеніе и, на- конецъ, стыдливо прячется за толпу съ тѣмъ классическимъ дѣтски-наивнымъ вы- раженіемъ мужицкаго лица, которое осѣ- няетъ его въ минуты высокаго правствен- наго подвига. Пиманъ, какъ и Кузяха, вплотьдо то- го момента, какъ онъ бросился въ омутъ, понималъ все ясно и дѣйствовалъ вполнѣ сознательно. Да для Пимана и не могло быть иначе: разъ выкрикнулъ, какъ ему казалось, „міръ“ его имя (его даже и не выкликали; кричали „Романовъ“, и только ему послышалось совершенно ясно, что