b000002166

хозяйственному лѣзете... Васъ и угос- тить-то хорошему человѣку нельзя... — Отчего?—подхватывали старички.— Развѣ мы что дѣлаемъ?.. Другъ!.. да сдѣлай милость, празднуй въ свое удо- вольствіе!.. Мы развѣ про то... Мы те- бя не осуждаемъ!.. Господи спаси!.. Вотъ хоть бы теперь ты съ Сиклетеей живешь... Да Господь съ тобой: празд- нуй!.. Конечно, ты мужикъ еще въ тѣ- лѣ... Жена у тебя умерла давно... Ну, и при достаткѣ теперь — тѣло-то погу- лять просится... Развѣ мы что! А толь- ко что говоримъ: веди линію прямо... Праздную, молъ, и шабашъ!.. А ты, вѣдь, грѣшишь, а норовишь на правду повернуть... Вѣдь, мы „свои“ — говори прямо... Тоже, вѣдь, мы не знаемъ, что ли, откуда вамъ свалилось?.. Вѣдь, это не иголка!.. Такъ-то, другъ... Вѣдь, ужъ этого не скроешь, какъ вы семью-то зо- рили... А ты — эвона!.. Правѣе, слышь, васъ не сыщешь! Вмѣсто, чтобы... а ты эвона куда! — Баловни, говорю, вы! Балованный народъ! — кричалъ Вонифатій Мосеичъ. Вотъ васъ метлой отсюда погнать, коли вы честно, благородно обходиться не умѣ- ете... Я васъ честь-честью, а вы... Вы хоть бы постыдились чужого человѣка,— показалъ онъ на Ефима.—Вотъ онъ, чу- жой человѣкъ, съ дальней стороны, а онъ понимаетъ... Да!.. Онъ вотъ умѣ- етъ оцѣнить нашу правоту... Спроси-ка его: мы народу кормиться даемъ, мы къ тому ведемъ, чтобы все какъ лучше... Мы не то, что вы, или вонъ какъ въ старину: набьетъ мужикъ кубышку прав- дами-неправдами, да въ подполицѣ и дер- житъ... Кому отъ того легость или пи- таніе?.. А мы богатство произращаемъ, мы всякой самой малойвещи цѣнудаемъ... По-твоему, вотъ, скажемъ щепка никуда негодна, а мы ей цѣну дадимъ... Около нея вотъ, щепки-то, глядишь, народу сколько прокормится... Мы народу хлѣбъ даемъ!.. Вотъ вы спросите-ка его,— ты- калъ обрубкомъ своего пальца въ Ефи- ма, красный весь отъ жары и. волненія, Вонифатій Мосеичъ. — Да Господь съ тобой! Мы что жъ, хорошему дѣлу мы всегда рады! — кри- чали старички. —Ты только худому дѣлу правоты не ищи... Мы вотъ про что!.. А то... эвона!.. — Нѣтъ, вотъ вы его спросите: пра- вильно ли мы говорили?— убѣждалъ Во- нифатій Мосеичъ, продолжая тыкать въ невозмутимаго Ефима. —Ну, Ефимушка, скажи: правы мы али нѣтъ? — Что жъ, знамо, такъ Богъ поло- жилъ: людямъ другъ отъ дружки кор- миться... То и законъ, коли самъ жи- вешь и другому жить даешь!—протянулъ лѣниво и безучастно Ефимъ. Но въ душѣ онъ вовсе не думалъ объ этихъ „чужихъ людяхъ“ . Что ему эти „чужіе“ ! Они хороши или дурны для не- го только по отношенію къ той, „своей сторонѣ“ . — Слышите!.. Что я говорилъ? а? Вотъ какъ Богъ-то располагаетъ! под- хватилъ Вонифатій Мосеичъ, торжествуя. Вотъ онъ и чужой человѣкъ, а благо- дарность чувствуетъ. Но какъ равнодушно-невозмутимъ ни былъ Ефимъ, однако это ликованіе Во- нифатія пробрало и его: онъ какъ-то весь осклабился и хитро-насмѣшливо при- бавилъ: — Такъ, вѣдь, правда-то эта не твоя, Вонифатій Мосеичъ, а все Петра же Во- нифатьича. — Вотъ, вотъ! — подхватили, вскаки- вая, маленькіе, сѣденькіе старички, ма- хая руками. — За свою правду пусть самъ Петръ отвѣчаетъ, а ты за свою отвѣчай... Вотъ, вотъ— это такъ!.. По- слалъ тебѣ Господь праздничекъ, ты Его, Создателя, и возблагодари, смирен- но и сокрушенно... Сколь побалуешься, столь и покаешься...Вотъ какъ, другъ!.. А то... эвона куда забрелъ!.. — Да кто Петръ-то?.. Мой онъ, али нѣтъ?— кричалъ снова обиженный Вони- фатій,— моя кровь, али чужая?.. — Ну, полно, оставь!.. Ну, поцѣлу- емся! — утѣшали его старички и лѣзли на него взлохматившимися бородами. — Лучше, лучше, милые... Ну, что жъ, коли грѣхъ—мы покаемся: Господи, прости наше великое согрѣшеніе!.. Ну, грѣхъ, что ли, Ефимушка? — причитала раскраснѣвшаяся Сиклетея, умильно обво- дя всѣхъ пьяно-смѣющимися глазами. Коли грѣхъ, Ефимушка, мы покаемся... Ежели намъ за всю-то жизнь праздничекъ выйдетъ единый, такъ ужъ мы за этотъ часокъ всю жизнь, всю жизнь... Пойми!.. Вотъ какъ мы! За единый-то часокъ!.. Ахъ, вейся ты, вейся, капустка! Вейся ты, вейся, родная! вдругъ вскрикнула она, вскочивъ, и, по- махивая платкомъ, пошла вдоль горни- цы, подхваченная сѣденькими старичками.