b000002166

— Охъ, батюшки мои!.. Охъ, силъ нѣтъ !..Изъ моченьки выбилась! —выгова- ривала она, задыхаясь отъ одышки.— Охъ, проклятые! Охъ, ненавистники! Охъ, головорѣзы!—повторяла она. Всѣ такъ ясно понимали эти вздохи, что никто и не думалъ о нихъ спраши- вать у Прасковьи, а тѣмъ болѣе разспра- шивать ее о томъ, что было, такъ какъ, навѣрное, отъ нея услыхали бы больше причитаній и крѣпкихъ словъ, чѣмъ дѣла. — За-аду-ушу... всѣхъ за-аду-ушу-у!.. Вотъ какъ возьму, какъ поро-сенка...— ворчалъ между тѣмъ Хипа, сидя на лавкѣ и склонивъ безпомощно державшуюся на шеѣ голову. Онъ вытягивалъ кулакъ и, скрипя зубами, что придавало его ши- рокому, добродушному лицу больше коми- ческое, чѣмъ устрашающее выраженіе,— показывалъ видъ, какъ бы душилъ по- росенка. —Сиди!—крикнула на него Прасковья,— ворчи тамъ! Нажрался зелья-то и раз- возился, что пьяный медвѣдь!.. Довали- вался бы ужъ до берлоги-то!.. Задушишь!.. Какъ же! Передушишь ихъ всѣхъ-то, не- навистниковъ!.. Развѣ сами себѣ горло перегрызутъ—одна надежда! — Пере-е-душу-у! Всѣхъ передушу!— вдругъ заоралъ Хипа, протянулъ руки, оглянулъ всѣхъ мутными глазами, вско- чилъ и опять повалился на лавку.—По- дай ихъ... А-а! По-о-длыя души... Вишь, за окномъ прячутся... Я васъ разыщу-у-у! — ворчалъ онъ, съ неизбѣжнымъ уснаще- ніемъ каждой фразы цѣлымъ потокомъ крѣпкихъ словъ. — Али его кто раздразнилъ?—спросила Ульяна Мосевна. — Кто? Извѣстно кто!.. Петрушку уви- далъ... — Да развѣ онъ пріѣхалъ?—спросила съ невольнымъ изумленіемъ Ульяна Мо- севна, такъ какъ извѣстно, что Петръ въ Дергачахъ, со времени пріѣзда изъ Москвы и поселенія въ барской усадьбѣ, еще не заявлялся.—Да къ кому онъ? Съ кѣмъ? — Къ кому? Не къ намъ... небойсь! Рыло-то тоже, чай, стыдно показать ни- щимъ-то... Они по насъ не ѣздятъ... Къ Пиманамъ проѣхали, на праздникъ, вишь, съ Графскимъ Митродоромъ... — Зачѣмъ онъ?—все въ большемъ не- доумѣніи спрашивала Ульяна Мосевна. — А я почемъ знаю!.. Спроси поди!.. Что имъ, подлецамъ! ѣ здятъ въ шараба- нахъ, да нищимъ глаза мозолятъ!.. Имъ что!Имъ еще любо, что у нищихъ-то отъ зависти слюни текутъ, на нихъ глядя, что они отъ злости въ кабакѣ винищемъ полоскаются... Имъ что, подлецамъ!.. Не ихъ бокамъ достается... У нихъ жереб- цы хорошіе! Какъ начала вольница-то, спьяна да съ досады, въ мертвую голову бунтовать на улицѣ, такъ они, небойсь, жеребца-то поворотили, да черезъ задвор- ки... Проклятые!.. Кровопійцы!—сыпала безостановочно раздраженная, нервная, грубая Прасковья. — Переду-ш-у-у! Всѣхъ передушу! — вторилъ ей Хипа. — Да и надо бы...Все одно отвѣчать- то!.. Авось жадность поукротили бы... Сама бы своими руками смазливую-то рожу исцарапала!—неистовствовала Прасковья, —каломъ бы всѣ ихъ пенжаки-то облѣ- пила!.. Ходи! Гуляй тогда!.. Ищи бога- тыхъ невѣстъ!.. Ха-ха-ха!—и Прасковья захохотала нервнымъ, болѣзненнымъ, не- хорошимъ смѣхомъ. — Ну, полно-се, Паша!.. Ишь ты раз- гасилась! — сказала Ульяна Мосевна. — Пойдемте-ка и въ самомъ дѣлѣ, я васъ провожу; ложитесь-ка со Христомъ... Сонъ все покрываетъ!.. Бери мужа-то, а вы, ребятки, пойдемте со мной...Я васъ провожу... Темно, вѣдь, — говорила она дѣтямъ Хипы.—Пойдемъ, Ѳеклуша. — Ну, медвѣдь! Поворачивайся! —тол- кала Прасковья уже задремавшаго Хи- пу. — Ну, вались, ступай къ женѣ подъ бокъ, пока въ губу кольцо не продѣли..: Глидишь, и не почуешь, какъ съ эдакой битвы въ тюрьму угодишь!.. Вѣдь, имъ, подлецамъ, что до того, что медвѣдь съ женой спать не будетъ? Охъ, ты, горе мое!—говорила Прасковья съ какою-то болѣзненно-отчаянною ироніей. — Ну-ка, помогите, родные,—обратилась она къ си- дѣвшимъ. Молчаливый Вахромей всталъ и, не вы- пуская изо рта трубку, подхватилъ, не говоря ни слова, Хипу подъ правое пле- чо, а Ѳеотимычъ, кряхтя, схватился обѣ- ими руками за лѣвую его руку, и Хипу благополучно сволокли за ворота. Хипа былъ дѣйствительно очень похожъ на медвѣдя, у котораго разорили зачѣмъ- то берлогу, въ которой цѣлыми столѣті- ями и цѣлыми поколѣніями его прапрадѣ- довъ все было такъ плотно уложено, укла- дено и облежано, такъ мягко и тепло ле- жалось. И вотъ теперь, зачѣмъ-то побез- покоенный, смирный и неповоротливый Михаилъ Иванычъ, выпуча глаза, ничего