b000002166

сученными рукавами красной рубахи бро- савшійся между кѣмъ-то высокимъ и от- цомъ, съ тѣмъ же беззавѣтнымъ ухар- ствомъ физической удали, съ какимъ нѣ- когда онъ, поглощенный до самозабвенія, навивалъ стога). Потомъ онъ видѣлъзя- тя Пимана—Алешу, рвавшаго на груди рубаху, кричавшаго раздирающимъ голо- сомъ, ругавшагося невозможнымъ подбо- ромъ словъ и, въ то же время, заливав- шагося слезами, которыя текли по его лицу рѣкой. Онъ то налеталъ на мѣшки, отбивался отъ жены, тащившей его сза- ди, то летѣлъ кубаремъ, оттолкнутый въ грудь Сергѣемъ, опять вскакивалъ, опять бросался... А надъ улицей, попрежнему, стоялъ гомонъ... И вдругъ Петръ уви- дѣлъ невдалекѣ отъ этой возившейся ку- чи высокую, могучую фигуру своего дя- ди Хипы. Онъ еще его не видывалъ со времени переселенія всего Волчьяго по- селка вновь въ Дергачи. Его ласковый, неповоротливый, смирный силачъ дядя Хипа, носившій, бывало, его на ладони, водившій съ собой на бой, на пристань, дававшій ему такъ много пряничныхъ ба- тоновъ и коврижекъ, которые онъ соб- ственно для него „выбивалъ" на пари у городскихъ рознозчиковъ и лоточниковъ,— этотъ дядя былъ теперь неузнаваемъ: растрепанная рыжая лохматка его развѣ- валась по вѣтру, какъ взъерошенный стогъ сѣна, лицо было все красно, какъ кумачъ; широкія ноздри раздувались; толстыя губы что-то выговаривали гру- бое, жесткое, скверное; мутными и какъ то совсѣмъ животно-безсмысленными гла- зами выглядыва-лъ онъ кого-то присталь- но, смотря въ окно Пимановой избы. Вдругъ онъ застучалъ своими здоровыми кулаками въ раму. — Гдѣ... вы?.. Но Петръ уже не слыхалъ дальше, онъ вдругъ поблѣднѣлъ и затрясся. Ему припомнилось вдругъ, какъ года два тому онъ, послѣ тяжбы, пріѣхалъ въ Волчій поселокъ съ миролюбивымъ предложеніемъ своимъ дядьямъ поселиться опять вмѣстѣ, лишь съ условіемъ „покориться уму“, и какъ тогда этотъ дядя Хипа вдругъ бро- сился на него, остервенѣлый, и закри- чалъ: „убью!,.“ Тогда Петръ тоже по- блѣднѣлъ, но не струсилъ: онъ не былъ, какъ извѣстно, трусомъ. Но теперь онъ, дѣйствительно, испугался: его вдругъ объяли ужасъ и вмѣстѣ негодованіе при видѣ этой расходившейся на улицѣ фи- зической силы, внезапно сознавшей, что выше ея ничего нѣтъ. — Петръ Вонифатьичъ!—крикнулъ со двора Митродоръ Графъ,—ѣдемъ! Гото- во!... Теперь ты ихъ не дождешься... Те- перь, дай Богъ, чтобы дня въ три улег- лось у нихъ... Петръ, не говоря ни слова, смущен- ный, сбѣжалъ во дворъ внизъ, торопливо вскочилъ въ плетушку, рядомъ съ Гра- фомъ, и они быстро выѣхали въ заднія ворота, черезъ задворки, мимо житницъ и гуменъ. — Вѣдь, эдакъ хорошимъ людямъ и жить совсѣмъ здѣсь нельзя, —наконецъ, замѣтилъ Петръ.—Что жъ это за поряд- ки?—и онъ весь вспыхнулъ, какъ будто ему лично была нанесена кѣмъ-то кров- ная обида. Но Графъ въ отвѣтъ ему смачно зѣв- нулъ и перекрестилъ ротъ. III. Лѣтъ за пять до освобожденія въ Валь- ковщинѣ произошло событіе, имѣвшее очень важныя послѣдствія не только для многихъ изъ знакомыхъ намъ лицъ, но и для многихъ деревень Вальковщины. Однимъ осеннимъ утромъ, въ передней стараго барскаго дома, находившагося въ верстѣ отъ села Добраго, стояли два му- жика—одинъ лѣтъ около пятидесяти, дру- гой—очень еще молодой, красивый, бод- рый, румяный, съ умнымъ взглядомъ острыхъ, проницательныхъ глазъ; ему бы- ло на взглядъ не больше 20 — 22 лѣтъ. Это были Пиманъ и его старшій сынъ Борисъ. Одѣты они были хотя и просто, но парадно, а опытный наблюдатель могъ бы догадаться, что эта одежда была, вѣ- роятно, у нихъ еще не лучшая и не по- слѣдняя. Отецъ и сынъ стояли въ самыхъ дверяхъ, выходящихъ въ залу, не осмѣ- ливаясь переступить порогъ, и только, когда говорилъ Пиманъ, онъ вытягивалъ почтительно шею и всѣмъ корпусомъ на- клонялся впередъ, насколько было это возможно сдѣлать, оставляя ноги въ пе- редней. По зальцу легко и беззвучно, сту- пая вышитыми туфлями, въ суконномъ шлафрокѣ, ходилъ неторопливо, съ труб- кою въ зубахъ, низенькій, сѣдоватый, что называется „легкій“ старичокъ, съ бойкимъ, сердитымъ, повидимому, но, въ сущности, добрымъ взглядомъ. Это былъ самъ баринъ всей Вальковщины, владѣв-