b000002166

— Такъ въ воскресеньо я васъ ждать буду... Вотъ и онъ, Петръ Вонифатьичъ, ко мнѣ пріѣдетъ... Мы и попразднуемъ на свободѣ, въ привольѣ... Улица-то ужъ къ намъ в ъ горшокъ тамъ неполѣзетъ!.. — Да, вѣдь, и у насъ, кабы вотъ не мошенники... — А вы свадьбу то поди еще не ско- ро будете праздновать?—замѣтилъ Графъ, все также лукаво улыбаясь и смотря прищуренными, сонливыми глазами. — Гдѣ еще скоро!.. Скоро эти дѣла не дѣлаются! Не на день—на вѣкъ лю- ди располагаются, — сказала Катерина Петровна. — То-то!.. Это, вѣдь, не в ъ хороводъ сходить. Вы люди серьезные; вы не зав- трашнимъ днемъ только живете, а и впе- редъ раскидываете,—продолжалъ Графъ. —Это вонъ Мину какому-нибудь, такъ ему все равно: онъ хоть тутъ ж е н аули- цѣ готовъ дѣтей повѣнчать. Ему что!.. Нынче сытъ, а завтра съ сумой по- шелъ—и опять сытъ; съ него какъ съ гуся вода... А хозяйному крестьянину, настоящему, такъ нельзя. — Какъ можно!—сказали дѣти Пима- на.—У насъ свой стыдъ есть... Намъ то- же бросаться зря нельзя. Пока говорили Графъ и Пиманы, Петръ думалъ о томъ, какъ бы опять увидать Аннушку: ему было досадно, что „ули- ца“ помѣшала ему покороче познакомить- ся и получше разсмотрѣть ее. Но такъ какъ желанія молодыхъ людей часто сов- падаютъ, то, несмотря на вызывающую суровость, съ которою Аннушка приня- ла Петра, когда онъ только пріѣхалъ, ей самой очень хотѣлось, хотя издали,— и именно издали, чтобы онъ не замѣтилъ ея любопытства, —вглядѣться хорошенько въ этого „умственнаго“ молодца, о кото- ромъ такъ много говорили и который такъ рѣзко отличался отъ прочей дере- венской молодежи. Но „улица“, повиди- мому, нынче хотѣла помѣшать и этому скромному желанію: пришлось имъ встрѣ- титься при обстоятельствахъ, очень не располагающихъ къ знакомству. Аннуш- ка уже выглянула было изъ „горницы“, пріотворивъ дверь и дожидаясь, когда бу- дутъ выходить гости изъ избы, когда услыхала необычно суровый голосъ отца, вышедшаго раньше другихъ къ воротамъ. На этотъ голосъ, какъ сумасшедшая, выскочила Паша, а изъ избы вышли гости и братья. — Мошенникъ!.. мошенникъ!.. — кри- чалъ отчетливо и усиленно Пиманъ голо- сомъ, совершенно непохожимъ на тотъ мягкій, ровный, „душевный“, которымъ онъ говорилъ пять минутъ тому назадъ. — Живодеры!.. Кровь вы нашу выпи- ли!.. Будетъ!—отвѣчали чьи-то отчаян- ные голоса. — Мошенники!.. Вяжите ихъ!.. Ан- дронъ! Сергѣй!..— кричалъ Пиманъ сы- новей.—Вонъ отсюда! вонъ, голыдьба!.. Вонъ, змѣя!.. — Тятенька!.. Алеша!.. Батюшка!.. Алеша!.. Борисъ Пиманычъ! — голосила Паша. Всѣ эти выкрики, сопровождаемые ка- кимъ-то усиленнымъ пыхтѣньемъ: „Стой!.. Па-а-га-ди!.. Нѣтъ, не смѣешь!.. Да-а- вольно!..“ неслись отъ воротъ. — Батюшки, никакъ дерутся!—сказа- ла въ волненіи Катерина Петровна и бросилась вслѣдъ за Андрономъ и Сер- гѣемъ, бѣжавшими, на помощь отцу, къ воротамь! — Надо уѣхать задами, — тихо ска- залъ опытный Графъ и спустился во дворъ къ лошад и . Петръ и Аннушка слу- чайно остались въ сѣняхъ одни. — Какъ у васъ гуляютъ,— прогово- рилъ Петръ съ легкою насмѣшкой,—прi- ятное времяпровожденіе! Аннушка была самолюбивая дѣвушка и, притомъ, дерзкая и грубая. — Какіе есть! Не вамъ чета: по струн- кѣ не ходимъ! — дерзко сказала она, вспыхнула и убѣжала въ горницу. Здѣсь она сѣла на лавку и заплакала слезами негодованія, стыда за своихъ и досады на чужихъ. Петръ остался одинъ и съ секунду не зналъ, что дѣлать, когда вдругъ ворота на улицу распахнулись и онъ увидѣлъ безобразную сцену: на улицѣ перелива- лась толпа, надъ которой висѣлъ цѣлый гомонъ голосовъ; у самыхъ воротъ сто- ялъ старый Пиманъ, котораго Петръ не узналъ: онъ какъ-то весь выпрямился, правый рукавъ рубахи былъ засученъ, воротъ разорванъ, глаза сурово, звѣрски смотрѣли изъ-подъ сѣдыхъ бровей; те- перь онъ стоялъ, опустивъ обѣ руки, и усиленно дышалъ своею старою, прова- лившеюся грудью. Между тѣмъ, въ сто- ронѣ, у житницы, возилась около какихъ то мѣшковъ цѣлая куча тѣлъ. Петръ замѣтилъ тутъ Андрона, Сергѣя, Пимаху- внука (въ особенности бросился ему въ глаза молодойПимаха-внукъ, остервенѣв- шій, какъ волченокъ, и постоянно съ за-