b000002166

Ермилъ на сладъ не дается. Плюнули на него. Вотъ ѣздитъ міръ ночь, ѣздитъ другую, отъ стога ужъ половины не оста- лось. „Ну, говорятъ мужики, будетъ! Надо и барину оставить! А пока сошло съ рукъ— и слава Богу!“ Замѣчаютъ, на Ермилѣ лица нѣтъ, ходитъ, какъ оша- лѣлый, всѣ ночи не спалъ, когда мужи- ки къ стогу ѣздили. Какъ міръ въ лѣсъ, такъ его и подмываетъ: поѣзжай да по- ѣзжай! Ну, не выдержалъ, а міру со- знаться не хочетъ. Услыхалъ онъ, что міръ порѣшилъ больше не ѣздить, первою же ночыо собралъ сыновей, да чтобы ни- кто не слыхалъ — обвязалъ колеса соло- мой и къ стогу. Тутъ ихъ, какъ иа грѣхъ, и накрыли. Самъ не свой сталъ Ермилъ, ровно подкошенный, въ ноги сторожамъ упалъ, проситъ, молитъ, за все брался заплатить: и за полстога, и сторожамъ пообѣщалъ, и штрафъ выпла- тить, только бы на міръ славы не пуска- ли. Взяли сторожа деньги, а барину все же его представили... Такъ вотъ какъ вышло дѣло; все хозяйство, почесть, ра- зорилъ на это дѣло, лошадей, коровъ нопродавалъ, за все вдвое и втрое пла- тилъ, только бы скрыть дѣло. — Ну, что же такъ и не узнали? — Какъ не узнать! Узнали скоро, на міру въ хохотъ надъ нимъ. А тутъ еще подвернулось дѣло: міръ бунтовался, де- сятаго пороли—еще попади подъ десята- го Ермилъ. Онъ откупаться. Денегъ про- сорилъ много , высѣчь— все же высѣкли, а онъ на стропилахъ и повѣсился... Хо- рошо, скоро сыновья увидали... II. Пиманъ кончилъ; гости громко смѣялись и острили надъ Ермиломъ; Петръ скепти- чески улыбался, какъ вдругъ съ улицы сталъ доносится шумъ. Всѣ какъ-то смутились и смолкли, въ особенности оро- бѣлъ Пиманъ; надъ нимъ кто-то пошу- тилъ. Но когда Екатерина Петровна вышла и полуотворила дверь, всѣ ясно различили что-то кричавшій на улицѣ голосъ Бориса. Пиманъ, сдерживая без- покойство, крякнулъ и тяжело поднялся со скамьи. Сыновья Пимана съ суровымъ безпокойствомъ стали смотрѣть то въ окно, то въ дверь. Гости почувствовали себя неловко, хотя ни они, ни хозяева не хотѣли этого выказать. — Кушайте, пожалуйста! — угощала Катерина Петровна, вернувшись, но не сказавъ, что было на улицѣ; у нея ли- цо только стало какъ-то сдержанно-серь- езнѣе. — Вольница! — лаконически сказалъ кто-то, мотнувъ головой на улицу. — Да, праздничное дѣло... Собирает- ся народъ всякій, — замѣтила Катерина Петровна. —Кушайте! — Вернулся, слышь, Борисъ-то?—спро- силъ одинъ изъ гостей Пимана.—Давно его не видать было. — Давно,—проговорилъ Пиманъ какъ- то механически и затѣмъ притворилъ дверь. Шумъ на улицѣ усиливался, а, вмѣ- стѣ съ тѣмъ среди гостей Пимана раз- говоръ становился натянутѣе. Графъ и Петръ невольно взглянули одинъ друго- му въ глаза и поняли, что обоимъ хотѣ- лось одного: уѣхать. Петръ чувствовалъ, что его снова охватываетъ неопредѣленное волненіе при шумѣ толпы на улицѣ: собственно гово- ря, онъ боялся не толпы, а боялся, что эта толпа „всякаго народа“ въ пьяномъ видѣ рѣдко стѣсняется и продѣлаетъ ка- кую-нибудь нелѣпую штуку, которая по- ставитъ Петра или въ комическое поло- женіе, или заставитъ какъ-нибудь ,,измѣ- нить себѣ“, измѣнить этому проникавше- му все его существо „умствснному равно- вѣсію“, умственной неуязвимости. Чего онъ больше всего боялся и не лю- билъ — это именно зависимости отъ ули- цы, залѣзанья этой улицы въ душу каж- даго, кто на ней жилъ или только пока- зывался, этого сознанія въ улицѣ права контроля надъ всякимъ, кто попадалъ въ ея границы. Очевидно, деревенская улица изъ всѣхъ улицъ наиболѣе созна- вала и сознаетъ еще это свое право, и, очевидно, поэтому-то Петръ всего болѣе не любилъ ея. По крайней мѣрѣ, ему самому казалось, что онъ именно только поэтому ея боится и только потому чув- ствуетъ при видѣ ея непреодолимое во- лненіе. Графъ же не любилъ улицы по- тому, что она-то и была та „дурацкая сила“, которая могла всегда нарушить хотя на минуту его „спокой“ и вывести его изъ полупрезрительной ко всему окру- жающему спячки. Надо, однако, признаться, что эта по- лусознательная боязнь улицы приводила къ раздраженію какъ Петра, такъ и Гра- фа, какъ раздражаютъ людей, занятыхъ серьезнымъ дѣломъ или воображающихъ, что они таковымъ заняты, шумъ и