b000002166

дворѣ. Квартира его помѣщалась на ан- тресоляхъ. Двѣ низкія комнатки застав- ленныя старою, „сборною“ мебелью, и какіе-то темные уголки, отгороженные пе- регородками, составляли все помѣщеніе. Нашихъ знакомцевъ встрѣтила какая-то молоденькая, блѣдная, худая женщина и провела въ кабинетъ; въ сосѣдней ком- натѣ, на старомъ диванѣ, лежала, съ книгой въ рукахъ, другая молодая жен- щина, и тоже, повидимому, больная; по крайней мѣрѣ, на лицѣ ея лежали тѣни недавняго страданія, утомленія и слѣды слезъ. Она взглянула молча на пришед- шихъ и тотчасъ же принялась опять чи- тать. Первая молодая дама, сказавъ, что „дядя“ ушелъ до лавочки только, скры- лась въ одну изъ темныхъ каморокъ, гдѣ заплакалъ ребенокъ; однако, онъ скоро успокоился. Въ комнатѣ настала тишина. Наши посѣтители молчали. Петръ трус- ливо осматривалъ кабинетъ: въ немъ было безпорядочно и грязновато, хотя, пови- димому, кто-то и старался завести поря- докъ. Книги и посуда, бѣлье и провизія,— все это лежало въ разныхъ мѣстахъ и вмѣстѣ. Петру это „не показалось“. Это было первое впечатлѣніе. Черезъ нѣсколь- ко минутъ въ комнату вошелъ, тихо сту- пая и осторожно притворивъ за собою дверь, человѣкъ средняго роста, довольно полный, лѣтъ сорока, съ добрыми сѣрыми глазами и открытымъ, располагающимъ выраженіемъ лица. Длинные, волнистые, съ чуть-чуть пробивавшеюся сѣдиной во- лосы падали ему почти на плечи; неболь- шая русая, нѣсколько „раздвоенная“ бо- рода придавала еще больше мягкости вы- раженію его лица; на немъ былъ широкій, просторный пиджакъ, нѣсколько длиннѣе обыкновеннаго, и широкія брюки; сапоги мягкіе, безъ каблуковъ. Съ привѣтливою улыбкой, какъ будто озаряя ею сверху присутствовавшихъ, онъ крѣпко пожалъ каждому руку. Ему тотчасъ же отреко- мендовали Петра и сказали, что сейчасъ уйдутъ и имъ мѣшать не будутъ. Уходя, Лиза выразительно шепнула Пу- гаеву. — Помните, этотъ волченокъ уже те- нерь начинаетъ копить деньги! А Сережа прибавилъ: — Съ своей стороны я ему кое-что пе- редалъ по части реальныхъ знаній... Но реализмъ, какъ вы сами говорите, это— только руки и ноги. Душу вложите ужъ вы... Я по этой части профанъ. — Попробую. Постараюсь,—отвѣчалъ, озаряясь своею обычною сердечною улыб- кой, Пугаевъ. Пугаевъ былъ „опытный“ наблюдатель психологъ; по крайней мѣрѣ, такъ думалъ самъ онъ, и въ этомъ же была убѣждена московская молодая интеллигенція; эта интеллигенція даже боялась его „прозор- ливости“, чарующаго обаянія его рѣчи, въ особенности молодыя женщины. Среди нихъ онъ пожалъ настоящіе лавры. Пугаевъ не былъ строгій мыслитель, даже былъ плохой мыслитель; у него не было строго-логически проведенной и обос- нованной системы. Когда его ловили на противорѣчіяхъ или абсурдахъ, онъ самъ искренно говорилъ: „Я не могу вамъ это объяснить ясно, опредѣленно, логически... Но я въ душѣ глубоко чувствую сущую правду моихъ словъ, и вы меня ничѣмъ не разубѣдите... Нѣтъ выше, чище и глубже критерія этой сущей правды, какъ человѣческое сердце, таинственная глу- бина души" и т. д. Но его проповѣдь, не отличаясь строго-логической выдержан- ностыо, блистала безподобными частными обобщеніями, свѣтлыми идеями, смѣлыми выводами, глубокою художническою спо- собностыо комбинированія картинъ, вы- хваченныхъ прямо изъ дѣйствительности. Его нѣсколько восторженная и какъ бы вдохновенная интонація, его всегда импро- визированная, но горячая и страстная рѣчь, а, главное, умѣнье затронуть тай- ныя душевныя струны своихъ слушате- лей,—все это скоро создало ему репута- цію, тѣмъ болѣе, что его личная жизнь была полна незаурядныхъ, оригинальныхъ проявленій. Нѣкогда, во-первыхъ, онъ былъ рьяный „политикъ“—и пострадалъ. Нервная система его была расшатана и доведена до такой степени напряженности, что міръ галлюцинацій занялъ въ его душѣ такое же мѣсто, какъ и міръ реальныхъ представленій. Картины и образы, кото- рые рисовало ему воображеніе, были до такой степени рельефны, что ихъ логику онъ часто принималъ за логику реальной жизни. Выйдя изъ заключенія, онъ окончательно „порѣшилъ съ политикой“, найдя ее со- вершенно безсильной преобразовать чело- вѣчество. Онъ сначала ударился въ шо- пенгауеризмъ, а затѣмъ, вдохновенный поэзіей этой системы, создалъ себѣкакую- то туманно-мистическую программу жизни, напоминавшую христіанскій соціализмъ. Вслѣдствіе этого, пропаганда его исклю- чительно вращалась на созданіи „новой