b000002163

стоящих друзей, ни настоящей любви, ни настоящего ‘дела. А потом дед рассказал про другого, и этот дру- гой был тоже я. Этот он — я помчался записываться в кружок планеристов, куда в свое время бегал дед, тренировал свой ум головокружительными, как свобод- ное падение, формулами, закалял по особой программе свое хилое тело. По деду получалось, что путь падения для меня один — через погребок в лагерь, а путей воз- вышения — много. Я, считал дед, мог бы стать космо- навтом и полететь к запотевшей от чудовищной темпе- ратуры звезде, я мог бы стать врачом, учителем, я мог бы пойти на завод и стать слесарем шестого разряда и крепить крышечки на стерженьки микроскопической де- талыш, как Левша золотые подковки на лапы блохи. Я мог бы составить из слов правдивую книгу... Тут я не выдержал и распахнул дверь в „свое буду- щее, то есть выскочил из нашей квартиры вон. Меня и не удерживали, видимо, считали, что мои жидкие моз- ги должны были вскипеть и переварить пищу для раз- мышлений, которой дед нагрузил меня, как кастрюлю крупой. Выбегая, я краем глаза видел все-таки, что бабушка оставалась в восторге от деда, мама — в рас- стройстве из-за меня, дед — в раздумье о людях во- обще, а я пришел в злость оттого, что я — ни то, ни се, не пятое, не десятое и пока неясно, в кого превра- щусь я через десяток лет. Злой и горячий пробежал я по двору и позвонил у рыжей от облупившейся краски двери. Человек открыл и опять не удивился. — А-а, — сказал он, — ты пришел сообщить, что динамит уже подложен? — Нет, — ответил я серьезно, — взрывать я раз- думал. — За это хвалю, — сказал Человек, и мы прошли в комнату. Там был бумажный переполох. Везде — на столе, 76