b000002163

тое окно и пообещал: «Эх, сейчас я стекол в штаны наложу». Ему не поверили и спросили: «В свои, что ли?» Гости засмеялиеьг а Человек приблизился к окну и молча закрыл внутреннюю раму. И музыка снова заску- лила. «Гад», — сказал я иегромко. И потом еще несколько раз сказал: «Гад», обругал я Человека за маму, за то, что ему нет до меня дела, за то, что Настька уехала навсегда, потом снова за маму... Я все повторял, как попугай, это скверное слово, и потом вдруг меня схва- тили за руку, и я едва не откусил себе язык. Тот, кто поймал меня, темный, как тень, кашлянул, и я узнал Боцмана. Я ожидал, что он ударит меня или еще хуже — поведет в квартиру Человека, где ему, может, поднесут стопку, а меня высмеют, но Боцман только еще раз кашлянул и сильнее сдавил мое плечо. «Тоже мне — свадьба, — сказал он и посмеялся в кулак. — Устроили поминки, тьфу!» Когда я вытер глаза и вошел в комнату, мама улыб- нѵлась мне не хуже, чем в декь рождения, и велела ужинать и ложиться. «Я лягу на кухне, можно?» — спросил я, и мама сказала: «Хорошо», — и опять улыб- нулась мне, как имениннику. Я спал на высокой кухонной кровати, когда под са- мым моим окном завыл Чап. Я открыл окно и скормил собаке сосиску и макароны. Чап помахал хвостом и дал погладить себя, но, как ни звал я его к себе, он не по- шел и остался спать на земле. Может быть, не хотел лезть через окошко. Сделалось очень тихо, и в этой темной спокойной тишине я узнал, что .бояться надо не Человека, когда он узнает, кто разбил стекло, а Боцма- на... И вообще, может, больше всего нужно бояться не людей, а того, что ты можешь когда-нибудь струсить. Зот что я узнал в этой тишине. 16