b000002163

чила, умаслила грубую физиономию Малова. Ему пре- тили игрушечные и показные выпады терапевта. — Сидоркин поступил в хирургию, когда я был в отпуске, Лапин перевел его к себе, — напомнил Малов. — Иван Игнатьевич! — Палашов поднялся. Он умел разрубать «заколдованные кольда» споров. — Как бы то ни было, Сидоркин — больной Лапина. Что теперь возмущаться? — Андрей Павлович, меня возмущает и сам метод Лапина. Это же форменное оболванивание тяжелых больных. Вызывать у них лучезарную идиотическую улыбку... — Какая наглость! — Лапин грохнул кулаком посто- лу. Все знали, что при осмотрах больные, которые по- проще, чувствовали себя лучше от одних прикосновений лапинских пальцев. Тишина. Духота. Звон в ушах. Палашов стоял непо- движно. Антонина Михайловна не вытерпела и вышла в коридор. Постояла под форточкой. Чего-то не хватало еще. Нет, не валокордина. Дуси, что ли? Ну да. Мель- кали лица, а Дуси Сидоркиной не было — полгода на пенсии. Муж не велит приходить к нему часто. Положи- ли его по блату, но никому и в голову не придет на- звать его «блатным», потому что — Дусин муж. Это — как высшая аттестация. Санитарка Дуся и ходила-то косолапя, и голову д ержала набочок, а ведь редчай- ший, незаменимый человек. Антонине Михайловне доста- вала дефицитные лекарства. В больнице поговаривали с ласковым смешком, что в тяжелых случаях, на грани, нужно не лезть в бутылку, а воздействовать на троих — Палашова, Малова и Сидоркину. «Михайловна-а!» — окликнет Дуся и заговорит о чем угодно и — странно — все по делу, и нисколько не неприятно, что любопытныё могут услышать. Знались еще с довоенных времен, ког- 120