b000002160

вспахали землю. Свежая подмороженная корочка лопается под волчьими лапами с капустным хрустом. Но стая успевает сделать очередной прыжок и без помех проносится по полю, целя в выдавшийся клином ельник. Бежит она с запада, спасаясь от грохота, от разящего насмерть и человека, и зверя, и даже хоронящегося в норе гада железа войны. Впереди, пригнув голо­ ву, как бы снюхивая след, поспешает вожак - матёрый волк. Сумерки чуть густеют, как недавно заквашенное молоко, и воздух кислит от занесённого ветром порохового дыма. Поле от околицы села ещё проглядывается во всю ширь. Недетская обида берёт Толю за сердце: если бегут не ведающие стра­ ха волки, значит, им наступает на пятки зверь пострашнее. Стая с треском проламывается сквозь низкий ельник - и как не было. Толя повёртывает к реке. Он рос рядом с ней и всегда воспринимал её как почти живое существо. Сейчас ему не терпится посмотреть, отразилось ли на ней разрушительное шествие войны. Шоша встречает тихим блеском, вода по-прежнему бежит ровно, без суеты и даже не кажется холодной, несмотря на мелкую шугу, которую она, легонько кружа, как бы поигрывая ею, гонит в Волгу. Река успокаивает его ошеломлённую душу. Но вот окошки родной избы сразу настораживают: ни в одном нет бьющегося о стекло «светлячка» от керосиновой лампы. Они ослепительно черны, как головни. Под цветас­ тым, погрязневшим без мамы половичком лежит ключ, обёрнутый в бумажку. Он разворачивает её, чиркает спичкой: «Уехали на Москву. Квартиранты». Они-то ещё успели, а вот отставшие от своих частей красноармейцы по­ пали в жестокую переделку. Война, когда наступает враг, проворней холеры и чумы. Уже утром, откуда ни возьмись, появляются немцы, точно болото растек­ лось и нанесло прятавшихся там оборотней. Через пару дней они уже пе­ реустраивают пакгаузы льнокомбината под концлагерь, обносят колючкой. Рослые часовые стоят с автоматами наперевес, нахально расставив ноги. С чердака сбивают крышу и ставят на вышке пулемёт. Время от времени он обводит чёрным глазом колышущуюся внизу массу пленных. Крупные злые овчарки разгоняют ослабевших местных псов, а скотину немцы режут. Дым от вражьего пиршества поднимается из труб. Толя прячется поначалу в сарае на задах своего подворья, зарываясь в солому. Оттуда пробирается в поле, в лес. Печёт на костерке промёрзшую картошку, поджаривает нанизанные на проволочку последние грибы. Он не то что боится немцев, но ему не по себе, особенно от режущей слух гортанной речи. Учительское выражение «говорить на разных языках» приобретает фактический, противный душе смысл, который охотно пости­ гает смерть. Один из пленных направляется в сторону охраны, что-то кри­ чит, отчаянно жестикулирует, но его опережает пулемёт, только и ждущий момента, чтобы разогреться. В этот вечер Толя раньше обычного уходит на ночлег, но не в свой сарай, а в заброшенный, кособочащийся на отшибе села. Дом уже несколько лет 80