b000002160

как они нас любили! Мишу - больше за хорошо подвешенный язык, меня... - не стану уточнять, хотя в ухаживаниях он был более активным. Так что никто не посмеет меня расстрелять. Нечего тут и голову ломать, - грубова­ то под конец высказался он. В ответ я только слегка кивнул, понимая, что исключительность данного факта исключительно в памяти и сознании гражданина Сивцова. - Так что, братишка, - уж и вовсе на манер революционного матроса обратился он ко мне, - ты голову-то потруди, как нам получше сочинить письмишко Мишане. И вот ещё над чем покумекай: надо бы как-то пере­ дать сельскому старосте, чтоб направил мне в камеру приятную барышню, барышню-крестьянку. Хе-хе. Каким-никаким знанием отечественной классики он удивил меня, пожа­ луй, больше, чем былой дружбой со «всесоюзным старостой». Тем же вечером в коллегии, у окна с видом на придававший мне силы и воли Дмитриевский собор, я отшлёпал на пишущей машинке «Ундервуд» две бумаги - ходатайство в Верховный Совет и в меру прочувствованное письмо Калинину. Письмо оставил в единственном экземпляре, а копию ходатайства подколол в папку, как сказали бы нынче, «обеспечил прозрач­ ность». У меня не было сомнений, что в мои бумаги регулярно заглядывает внимательный глаз. Положа руку на сердце, скажу, что прозрачность дел может обеспечить единственно этот самый глаз, и то при условии, что об­ ладатель «всевидящего глаза» взяток не берёт, а хозяин документов их не даёт, иначе, тем более в теперешнее время, до которого сподобил меня Гос­ подь дожить, никакой «прозрачности» ждать не приходится. Ходить в храм мне было нельзя по статусу. Я понимал, что, проходя мимо врат Успенского собора, который тоже не сегодня завтра будет окон­ чательно закрыт, тем самым удаляюсь от Бога. Но, покачиваясь на грани, едва не срываясь, ни на минуту не забывал, что непосильный крест Господь не возложит! Расстрел гражданину Сивцову заменили на те же десять лет лишения свободы с последующим поселением в отдалённых местах. Никак не ожи­ дав, что его не освободят - и сейчас же, немедленно, он выругался, послал в интимное место своего товарища по Путиловскому заводу, опустился на скамью и обхватил руками свою бедовую голову. А когда он поднял её, меня поразила происшедшая даже в таком человеке перемена: вместо злого огня в глазах уже была синяя ровность неба. Странно, ведь я помню, цвет они имели светло-серый, и что-то в них постоянно бегало, играло, почти кувыр­ калось. Он смирился, чем невольно исполнил одну из Божьих заповедей. А ещё я вот что подумал: Промыслов не ушёл из этой камеры бесследно, он оставил в ней для «общего пользования» частичку своего духа. Покарабкавшись по отвесной стенке ямы, муха снова села отдохнуть на плечо Промыслову и тут, видно, вспомнила, что в природе уже поздняя 151