b000002159

Б ОЖе, что таилось в этом желтом, а чаще коричневом или чер- ном шаре? Отчего он радостно и нежно пел, посвистывал в воз- духе после лихого и меткого удара? Он обожал хороший, настоящий удар. Искрящим клубком взмывал в небо. Вихрение кожаных лоскутков прида- вало ему выражение добродушного смеха. Он рисовал в вышине холмы и горы, перекатывался по лоснящемуся небесному еводу и обрушивался в кучу немыслимо жаждущих его мальчишек. Мельтешил в ногах, щекот- ливо кидаясь из стороны в сторону, пока не взрывался в великолепном финте, и, покрупнев, оказывался один на один с вратарем. Он походил уже на ядро и в любое мгновение мог получить вожделенный пушечный удар, тут же отрывавший вратаря от земли. Что за воздух, накаченный детскими ртами, скрывался в упругой его оболочке? Ныне по прошествии стольких лет я с дрожью безнадежности и слад- кой тоски признаю, что лучшее у меня было связано с этим поющим необ- манным шариком. Он выражал собою все - и родительскую любовь ко мне, и живительную воду речки, и теплый шелк песка, и даже зимнюю каждый раз горячо любимую елку, все пламенные надежды. Все кружилось подле него, а он, смеющийся шарик, уже взмывал над всей моей жизнью. Поле клубилось от пыли. Булыжная мостовая на плавном повороте становилась его законной и неотъемлемой частью. Оттуда, с разноцветья булыжников, плавно поднимался невинный рыжеватый шар... Мы играли прямо на улице, в страсти своей забывая об автомобилях, обо всем на свете. На поле стадиона «Торпедо», кроме редких исключе- ний, нам не позволяли играть, всячески оберегая его для мастеров мест- ной команды, наших кумиров. Как рассказывали мне родители, свое место стадиону «уступил» сад по склону горы и пруд - внизу, футбольное поле расплескало его чистые воды. Можно ли жалеть о том, чего не видел, не знал, тем более, если ты пока едва вышагал из младенчества? В ту пору чуть ли не любые разру- шения воспринимаются как переход к лучшему. Несомненно, это волнистое пространство было еще до нас прибежи- щем любви. Краем, легким своим крылом, отлетая, чтобы потом вернуть- ся, она успела коснуться тут и нас. Помню еще нигде не порванный лопата- ми бархат трав по склону, шорох разморенных шмелей, неведомую девоч- КУ, глядящую странно, как бы из другого мира, и машинально, ловко плету- щую венок из желтых, с медовым блеском одуванчиков, помню этот венок- корону на ее голове, милые светлые волосы и первое гулкое биение своего сердца - не от возни, бега, а от ничего - движения руки, глаз девочки. 19