b000002145

Устало махнув рукой, бросил фразу: - Чем ближе к Союзу писателей, тем дальше от настоящего писателя. Пусть это не уязвит самолюбие наших писателей, ибо легко понять, что не принадлежность к Союзу порицал он, а ту бюрократическую надстройку, которую воздвигли мы над литературой, и то заседаль- ческое суесловие, которому мы предаемся столь рьяно. И еще раз, как напутствие, прозвучали мне его слова: - Проходите мимо временного! Их крикнул он, высунув из двери свою крупную седую голову, ког­ да я уже был на лестничной площадке. В тот вечер (17 апреля 1952 года) тронулась Москва-река. Не хо- телось возвращаться домой, и я долго стоял на Москворецком мосту, дивясь полной иллюзии его полета над неподвижными льдинами. Еще раз я видел Пришвина в день его восьмидесятилетнего юби­ лея в Доме литераторов. Можно было не сомневаться в искренности поздравительных речей, потому что, мне кажется, не любить Пришви­ на нельзя. Но в буфете, как всегда, толпился какой-то обязательный на каждом вечере люд, пьющий, жующий, острящий, и шум оттуда переливался в зал вместе с кухонными запахами. Мне невольно вспомнился скептический вопрос одного обывате­ ля, «размышляющего» над книгой Пришвина: - Все это, конечно, хорошо, - леса, озера, речки... Ну, а как с кома­ рами быть? Когда закончились официальные поздравления и Пришвин сто­ ял в зале, растерянный, усталый и взволнованный до ярких пятен на щеках, я подошел к нему. Сжимая мою руку в большой теплой ладо­ ни, он спросил: - Где я о вас читал сегодня? - И тут же спохватился: - Ах, да! Вы посылали мне телеграмму, ведь посылали? Я помню нашу беседу, помню... Было очень шумно; он стал что-то быстро говорить - скорее бор­ мотать невнятно и тихо, - и я услышал только два четких слова, пов- торенных несколько раз: - Хорошо... писать... хорошо...