b000002145

А потом Алики и Эдики исчезли - кончили школу, и одни, по слу- хам, поступили в институты, другие стали работать, третьи служи­ ли в армии. А в доме у нас стали появляться какие-то подержанные личности, которые много ели, много курили и ещё больше болтали. Помню, однажды в комнату вкатился маленький лысеющий крепыш, огляделся, засмеялся и сказал Инге: - В салончик играете, мадонна? И это действительно было время, когда она тащила в дом без раз­ бора всех, кто мог пошло поболтать или амикошонски посплетни­ чать об искусстве. - Видели вы, - распинался со страстным придыханием немолодой уже человек в голубом костюме, - видели вы, как в неверном свете утра пепельницу переполняют окурки сигарет, кроваво перепачкан­ ные губной помадой? - Ах, как много у нас литературы от литературы, особенно в стихах, - ломалась очень миленькая девица с накрашенным ротиком. А в углу кто-то волосатый, в перхоти, орал так, что тоненько зве- нела хрустальная ваза на серванте: - Фе! Ну что вы щекочете меня бородой Льва Толстого! Лев Толстой часто дразнил окружающих своими высказываниями, как Афанасий Иванович Пульхерию Ивановну: «Возьму ружьё, саблю, казацкую пику и пойду воевать с турками...» - Прозу-то нынче, братцы, стали из фанеры выпиливать: и плоско, и сухо, и дешёво, - прожевывая сардинку, изрекал некто с круглым животиком, отличавшийся умением сказать что-нибудь такое, что превращало весь предыдущий спор в галиматью. Удавалось это ему потому, что споры эти были кипятком, который ничего не варил. Спорили люди, ничего сами не сделавшие в искус­ стве, спорили, не слушая друг друга, спорили, не отстаивая какие-то свои, продуманные убеждения и не отвергая или признавая какие-то идеологии и программы, а просто выветривали напоказ багажишки своих вкусов, эрудиции и мыслей. Только однажды появился у нас писатель с известным именем и несомненным талантом, но никто не обратил на него внимания, по­ тому что он не спорил. Признаться, до сих пор при слове «писатель»