b000002145

отпуск его нарушен, что отдыхать и развлекаться вблизи людского горя ему неприятно и надо поскорей уезжать. И, повинуясь этому чувству, с замирающим от собственной смелости сердцем Павел Кузь- мич отчетливо произнес: - Ну и убирайтесь отсюда! - Ты что, Кузьмич, белены объелся? - хохотнул Кашеедов. - Кузьмич! Меня зовут Павел Кузьмич, если хотите знать! - вспы- лил он. - А ну тебя! - махнул рукой Кашеедов. - Все сегодня с ума посходили. К ним подошла их хозяйка. Она как-то потускнела, должно быть, потому, что всегдашние насмешливые улыбочки сползли с ее лица. - Что Наталья? - быстро спросил Лопухов. - Увели, затихла, не тревожь ее, голубчик, - сказала старуха. Подошла Зиночка и тоже спросила про Наталью. - Да, Наталью жалко, ей жить, вспоминать, - натужно повторил Кашеедов слова Лопухова. - Вы руки обожгли, - сказала Зиночка Лопухову. - Пойдемте я све­ ду вас к врачу. - Пустяки, - рассеянно ответил Лопухов, но все-таки покорно по- шел за ней. Кашеедов посмотрел на его сгорбленную спину, потом на потуск- невшее лицо старухи, почувствовал, очевидно, потребность сказать какие-то утешительные слова и сказал со вздохом: - Н-да, ночка... Втот же день он уехал. Лопухова не отпустили из больницы, и Па­ вел Кузьмич всю ночь лежал один без сна на сене в сарае. Он все еще чувствовал себя протестующим и непримиримым и думал о том, что если бы это чувство родилось в нем раньше, то он, глядишь, был бы совсем другим человеком, независимый и прямо- душным, и не попал под гнет кашеедовской дружбы, в которой он, как и на работе, занимал положение подчиненного. Ведь только счи­ талось, что они дружат, а на самом деле Кашеедов, привыкший им­ понировать своей внешностью, грубоватыми манерами уверенно- го в себе человека, кажущейся широтой натуры, подавлял его, а он