b000002145

потоком; четвертая серебристой чешуйчатой змейкой вьется в ро- машковых и лютиковых лугах, ныряет под мосточки, тоненько зве- нит в прозеленевших сваях старых плотин и мельниц... Я давно замечал, что река, вблизи которой вырос человек, откла- дывает своеобразный отпечаток на его характер. Даже глаза щурят по-разному волжане и дончаки, днепровцы и уральцы, клязьминцы и деснинцы. И если говорить о Клязьме, то я сказал бы, что она впле- тает в характер человека какую-то лирико-меланхолическую жилку, начинающую нежно вибрировать от соприкосновения с природой даже в каком-нибудь отчаянном ковровском ушкуйнике, кому, как известно, сам черт не брат. Что тому виною? Медленные рассветы в розовом тумане, ветреные полдни с грудами золотисто-синих обла- ков на горизонте, крик перепела во ржи бледным вечером июля или переливчатые звезды в черном провале августовского неба?.. Все эти черты есть, пожалуй, и у других рек, но есть, есть у каж­ дой из них своя, одной ей свойственная сила, которую поди-ка раз­ гадай и назови. О Клязьме, пересекающей Владимирскую область с запада на вос- ток, я мог бы рассказывать бесконечно, потому что она пересекла и всю мою жизнь, но только в обратном направлении - от мальчишес- ких рыбалок на неприхотливую уклейку до заповедных мыслей на ее берегу в седой теперь уже голове. Но впереди и без того о ней еще много, много скажется попутно. медуница Весна в самой зрелой своей поре: цветет медуница. Вплену у во­ дяного царя тоскует по ней новгородский гость Садко: Теперь, чай, и птица и всякая зверь У нас на земле веселится; Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь Синеет в лесу медуница. И такое это время, что не только пленного гостя - нынешнего свободного человека точит червь. Ходит он взъерошенный, говорит невпопад и все норовит или дров на свежем воздухе поколоть, или