b000002142

И вот я снова стою на вокзале — незадачливый герой очередной перронной драмы. Как странно, что самые тяжелые минуты моей жизни непременно оказываются связанными с вокзальной сутолокой, с нетерпеливыми вздохами паровоза, с конвульсивно прыгающей стрелкой электрических часов и с тем особенным ароматом пер- рона, в котором смешались запахи карболки, угольного газа, мазута и металла... На исходе ноябрь; падает ред- кий снег, видимый только под колпаками фонарей; мы стоим у поручней вагона, и я в последней надежде лепечу тусклые слова о временных трудностях, о силе волн, о том, что я буду работать изо всех сил, но по счастливому лицу Али вижу, что она уже не моя, что вся она там, за сотни километров отсюда, в спокойной, теплой и уютной жизни родительского дома. Аля, прощай! Через несколько дней я проходил приписку в рай- военкомате. Там же мои более осведомленные сверст- ники научили меня не ждать мобилизации, а идти доб- ровольцем: мобилизованных отправляли в училище, а добровольцев — сразу на фронт. И мы написали одно общее заявление, поставив под ним длинный ряд под- писей... На этом можно было бы закончить мой рассказ, если бы совсем недавно сама жизнь не продолжила его. Окончив военную академию, я был направлен в Н-скую пехотную часть, путь в которую л ежал через город, где началась моя юность. Как преобразился он, скинувший грязнозеленую маскировочную краску, эту вынужденную одежду войны, и ставший от этого шире, светлей и еще похожей на темпераментный южный город! Д о отхода поезда было четыре часа. Купив цветов, я поехал на кладбище. Плакучие кладбищенские бере- зы, шумя, наклонились все в одну сторону — по ветру, и их тонкие ветви трепались, как неприбранные волосы. Яркие летние тени бегали по траве, по холмикам могил, по старым крестам, по серым каменным плитам. Глухо- немой сторож, поняв, наконец, что мне нужно, проводил меня вглубь кладбища, к чугунной ограде, за которой хоронили воинов, умерших в городских госпиталях, и там я нашел маленький обелиск с пожелтевшей фото-