b000002142

еловых веток, и оии с мороза пахли... Ну, знаешь, как пахнет ель с мороза. И вот когда я кончила петь и ушла за кулисы, Володя Минаев сунул мнетам в рукузаписоч- ку. Я бросила ее, но он поднял и опять подал мне. Чтобы никто не обратил на нас внимания, мне пришлось взять записочку. Потом я убежала в наш класс и там, не за- жигая огня, у окна, куда светили уличные фонари, про- читала ее. И знаешь, что там было? «Я не зову тебя в мой дом, приди в мое бесконечное одиночество, любовь моя.» Теперь-то я уж знаю, что это украдено у Рабин- драната Тагора, но тогда Володя в ореоле этих слов показался мне таким зрелым, и вообще от них пахнуло на меня чем-то таким запретно взрослым, что смутило на многие годы. Потом до самого выпуска из школы мы не обмолвились ки единым словом и только жгуче крас- нели, когда встречались взглядами. — Он ведь тоже погиб, ты, яаверно, знаешь, — ска- зал Данилов. — Н-нет, — медленно, через силу проговорила Анто- нина. — Я ничего не знаю. Неужели и он? — Д а , в сорок третьем, — ответил Данилов, уже жа- лея, что опять навел разговор на эту печальную тему. — Я был после войны у его матери, она показала мне Во- лодины письма, книги, дневники, гербарии... Талантли- вый был мальчик. В школе мы не дружили, но вот я провел целый день в его комнате и точно нашел друга. В дневниках он писал о школе, о рыбалке, о нашем городе, и я как-то по-новому увидел этот маленький мир, который в силу привычки давно ужеперестал замечать... Он умер в госпитале и, видно, знал, что умрет, потому что его последнее письмо оттуда полно прощальных слов, но таких спокойных, продуманных, что диву да- ешься, как іуюгли они быть написаны при столь жутких страданиях. Ведь у него было ранение... — Не надо, Андрюша, — жалобно сказала Антони- на. — Прошу тебя, не надо... Она закусила уголок носового платка и нервно те- ребила его. — И Вася Плакидин погиб, — упрямо сказал он, — и Алеша Нифонтов, и Толя Кригер, и Максим Драницын... Ах, да что там! Нашему году очень не повезло — только трое остались в живых.